***
- Мы забрали слишком далеко к северу.
- Брось! - безмятежно отозвался Нэльвё. - Чем дальше от большака, тем лучше.
- Мы потеряли уже полдня пути.
- Предлагаешь разворачиваться? Глупо: пока доедем до прошлой развилки, потеряем еще полдня, - пожал плечами он, лениво оглядываясь по сторонам.
Золото дня вплеталось в лиственные кроны, кружевом врезалось в дорожную пыль, но мы едва ли замечали это, уставшие и поглощенные спором.
- А будем ждать следующую - потеряем еще день, - настойчиво сказал я, натягивая поводья. Вялая и послушная Стрелочка безропотно остановилась - впрочем, тут же принявшись объедать рядом растущий орешник. - Предлагаю не заниматься ерундой и поворачивать прямо сейчас. Мы же все равно собирались идти по лесу: так чего тянуть?
Мои слова всколыхнули свежую, еще клейкую листву и ушли в сине-зеленую высь, затерявшись где-то в кронах и пройдя мимо обоих спутников. Камелия все так же вертела головой, как будто не насмотревшись за час на шмыгающих с ветки на ветки белок, заливающихся трелями соек и бушующую кругом весну. Нэльвё молчал, замерев, словно к чему-то прислушиваясь - но остановиться и не подумал.
Когда их силуэты стали тонуть в малахитово-зеленом дыхании волнующегося моря, я не выдержал и сорвался с места.
Нэльвё мельком взглянул на меня, когда я с ним поравнялся, и негромко, уже без прежней безмятежности в голосе, проговорил:
- Лес всего в двух часах езды. Стоит ли?..
- Мы едем на юго-восток. Заберем чуть южнее - и всех проблем.
- Может быть, найдем полянку и сделаем привал? - робко спросила Камелия, по такому случаю даже оторвавшись от любования. Взгляд ее стал жалобным и просительным.
Только после ее слов до меня дошло, что мы действительно не обедали, а с завтрака прошло не меньше шести часов. Я редко чувствую голод - больше слабость и вялость от недостатка сил, и долго не могу понять причину недомогания.
- Конечно, Камелия. Но не сейчас, - извиняющимся тоном - хотя, строго говоря, где здесь моя вина? Можно было напомнить и раньше - сказал я. - Слишком близок Лес. Отъедем хотя бы на пару верст...
- Думаю, это излишне, - вмешался Нэльвё. - Того расстояния, что нас разделяет, достаточно. Найдем подходящую поляну - и будет тебе привал, леди.
Камелия притихла, обрадованная. Нэльвё насвистывал уже другую песню - не медлительно-задумчивую, а беззаботную. Но мне почему-то слышались в ней настороженность и тревога.
Ветер с неожиданной злостью заколыхал вершины деревьев, тонкостволых и темнокудрых. И меня в ясный весенний день вдруг обдало невыносимым холодом, какой бывает тихой лунной ночью. Распахнешь вдруг дверь, сам не зная, зачем, будто повинуясь чему-то - и замрешь на пороге, не решаясь ни выйти навстречу зовущей тебя ночи, ни вернуться назад, в тепло и уют дома. Потому что в недвижимости воздуха, почти прозрачного, дрожащего искристой серебряной дымкой, видится взгляд. Он жжет, точно расплавленное серебро; жалит льдистым крошевом открытые руки и щеки. Не дает шелохнуться, даже вздохнуть - и вынуждает стоять так, на ветру, подставляя лицо морозу, пробирающему даже накинутый полушубок...
Я обхватил плечи в тщетной попытке согреться. Меня колотил озноб. Я вскинул голову, жмурясь от слез, запутавшихся в ресницах. Ветер, беснующийся в вышине, не мог дорваться до меня, и я не мог услышать его предупреждений - только крик и тревогу. Тревогу, которая постоянно нарастала. Воздух не просто похолодел - словно вымерз до последней капельки воды, осыпавшись ледяным крошевом. Я сам не заметил, как остановился. Одна только мысль о том, чтобы идти дальше отдавалась болью в висках, и из груди поднимался, захлестывая меня с головой, всепоглощающий ужас.
- Мио? - окрик Нэльвё едва коснулся ушей, словно снесенный ветром.
- Я не пойду дальше, - безотчетно сказал я, не сводя взгляда с волнующегося надо мной пронзительно-зеленого, густо-изумрудного моря.
- Что? Ты снова передумал, и мы возвращаемся? Неожиданно! - рассмеялся он, подъезжая.
- Я. Не поеду. Дальше, - повторил я отрывисто, односложно.
- Почему? - усмешка сменилась недоумением.
- Мне не нравится эта дорога.
- А мне не нравятся леса. Что же, мне по ним не ездить? - иронично спросил Отрекшийся, но я не разделял его веселья.
Я отвел взгляд от несущегося надо мной потока с пенной дымкой облаков и в упор посмотрел на Нэльвё.
- Я не сделаю больше ни шага.
Он нахмурился. Ему совсем не нравилось, что вместо того, чтобы найти место для долгожданного привала и, наконец, пообедать, мы стоим посреди чащи и препираемся. Не нравилось настолько, что он, обычно наслаждающийся спорами и конфликтами, терпеливо спросил, стремясь покончить с недоразумением как можно скорее:
- И что же именно тебе не нравится?
- Просто не нравится, - упрямо сказал я.
Запоздало подъехала Камелия, с любопытством переводя взгляд с меня на Нэльвё.
Тревога и накатившая слабость постепенно отступали, и я уже сам не понимал, почему и зачем упорствую.
- И как ты это определил?
- Мне здесь стало нехорошо.
- Это, наверное, от голода живот прихватило, - миролюбиво предположила девушка, как всегда улыбчивая и невыносимо этим раздражающая.
- Какой, к такой-то праматери, живот?! - рявкнул я, не успев погасить вспышку. И тут же сбивчиво добавил, пожалев: - Извини, но это действительно глупо.
- Глупо, - проникновенно начал Нэльвё, - останавливаться просто потому, что кому-то стало нехорошо и в этом, видите ли, виновата дорога. Я почему-то полагал, что с логикой у тебя проблем нет. Видимо, ошибался.
Холодный тон, с которым он отчитывал меня, был невыносим. Злость накатила вперемешку с обидой и разочарованием - и захлестнула, вымыв приливной волной все чувства, кроме обжигающей ярости.
Лишь осознание того, что они не могут услышать, почувствовать и понять удерживало меня от срыва.
"Не могут! Так какого, пожри их драконье пламя, они не верят тому, кто может?!" - взвилось яростное, вызвав очередную вспышку.
Не верят - и не поверят, как ни старайся объяснить.
И как объяснить то, что нельзя понять самому до конца?
Да катитесь вы в Бездну, если так хочется!
Я хлестнул поводьями Стрелочку, бросив назад злое:
- Иди навстречу смерти, смейся ей в лицо. Только потом не моли о спасении.
Лицо Нэльвё вытянулось, а я прикусил язык. Язвительное замечание прозвучало злым пророчеством. И если раньше я еще гадал, чему принадлежит наваждение - прошлому ли, будущему ли, - только случится или случилось уже давно, то теперь с небывалой ясностью осознал: случится.
Тревога, злость, ярость - все ушло, оставив мне пустоту и серость поблекших красок.
Я в очередной раз клял себя за несдержанность. Слова - не золотые монетки, сыплющиеся на чаши весов мироздания. Слова - нити, которыми ткутся дороги. Неосторожное, случайно вырвавшееся из груди тонким вскриком ли, тихим вздохом - или осознанное, намеренное, твердое и ясное, - слова одинаково сильны. Повинуясь им, прядутся судьбы и ткутся пути, расцвечивая бездорожье, а я так легкомысленно ими разбрасываюсь! Столько лет живу - и никак не научусь вовремя замолкать.
Сказитель, который не умеет держать язык за зубами - вот же нелепица!
Правда, у меня было подозрение, что на сей раз без Её вмешательства тут не обошлось. Но оправдывать собственную слабость происками Воли, склочной судьбы или детским "он первый начал!" было как-то несерьезно, поэтому я продолжал немилосердно отчитывать себя.
Кругом царило зеленое безмолвие. Стрелочка брела сквозь лес, предоставленная самой себе. Мы скорее петляли, чем придерживались одного направления, и в какой-то момент я понял, что совершенно не представляю, откуда пришел. Треск сучьев, шелест раздвигаемых ветвей и неразборчивая ругань Нэльвё, единственные, не давали мне затеряться в этом бескрайнем, пенно-льдистом океане света и зелени. Я завертел головой, тщетно пытаясь понять, откуда доносятся обрывки звуков и разговоров, но чаща скрадывала их мягкой кошачьей лапкой. От мельтешения бесконечных серо-коричневых росчерков стволов и оперенных листвой ветвей закружилась голова.