- Ну, подумаешь, пару раз на ногу наступил и в фигурах запутался, - надулся я. - Смысл-то не в этом!
- Ты был ужасным другом, - горько рассмеялась она.
- Зато собеседник хорошим, - нашелся я, несколько обиженный сугубо негативной характеристикой.
-О да! Хорошим. И ужасным кавалером. "А сегодня на конференции леди Лиан Шидари разгромила теорему Садорского!". "Ты слышала о модели Рин-Гвениэр?". "Только послушай какую, чушь мне сегодня доказывала Ленесс!". "Театр? Какой театр? Прости, я совсем забыл! Сегодня конференция по симметричным построениям в пределах нестабильного поля, я выступаю с докладом. Придешь посмотреть? А театр... завтра сходим...". "Какая консерватория? Сегодня ведь ежегодное заседание Торлисского научного общества! В другой раз, хорошо?"
- Ну... какой-никакой толк от меня был, - смутился я, угадывая в голосе Миринэ собственные интонации. - Подарки, например, выпечка по утрам... И цветы!
- Да. Цветы, - согласилась Миринэ саркастично. - Ирисы, на которые у меня аллергия!
- Да? - удивился я. И обиделся. - А почему ты не сказала?!
- Я не сказала? - развеселилась Shie-thany. - Я говорила! Трижды!
- Не помню такого... - пробормотал я.
- Конечно, не помнишь. Ты небось и не слушал! Думал о доказательстве теоремы какого-нибудь Беллири...
- У тебя действительно аллергия? - я расстроился. - Какая жалость! Ирисы всегда напоминали мне тебя. Такие же тонкие, нежные, прекрасные и синеокие...
- Увы.
Мы замолчали.
Беллетайн кружил лесные поляны в вальсе бала цветов и костров, пьянящих трав. Но это было так далеко... Совсем не про нас и не для нас.
- Спой мне, - вдруг тихо попросила Миринэ.
Руки вздрогнули, и тростинка выпала из пальцев.
Искры взметнулись из костра.
- Хуже, чем пою, я только играю. Ты же знаешь, - сказал я с укоризной. - Тем более, здесь не на чем..
- В самом деле? - улыбнулась Миринэ, лукаво сверкнув васильковыми глазами, и протянула мне изящную, светлую, отполированную до мягкого блеска гитару.
- Миринэ! - возмутился я полушутливо. - Прекрати.
- Спой мне, пожалуйста.
И взгляд, которому я никогда не мог отказать. - Спой что-нибудь... для меня.
Я принял гитару. Она казалась совсем невесомой. Гриф лег в руки, как влитой, словно для них выточенный.
Что тебе сыграть, прекрасная Shie-thany? О деве-птице из края снов и далеких северных грез?
Или о том, кто любил больше жизни, и готов был отдать все за нее? О любви, что дарила безудержное счастье - и сожгла сердце в огне?
Или о том, по чьему пути идут ночь и зима, оставляя изморозь на палых листьях и кромку льда на зеркалах лесных озер? О том, кто вечно один, всегда один, отдает всего себя без остатка тем, кто его ненавидит и уже плетет ложь?..
Или о...
Я ласково провел по струнам, уже зная, что буду петь.
То, что принес мне ветер...
Мягкий перебор, вздох струн, - и голос, чуть хрипловатый на первых нотах; уже отвыкший от нот и песен.
...пальцы перебегают по грифу, и струны поют под ними - кажется, уже тогда, когда я только собираюсь их коснуться.
Я не смотрю ей в глаза. Не зачем.
Это песня и так ее, вся без остатка. Только ее.
Когда последний отголосок серебряных струн затих, и пьянящее волшебство музыки отпустило меня, тишина упала на нас, как расшитый жемчугом полог. Шепотки ночного леса затихли. Беллетайн - хмельной, игривый, одуряющей безумием весенней ночи - замер, не решаясь перебивать тогда и заговорить теперь. Fae больше не кружили хороводов под сенью древ, не плескались в темных, словно сотканных из ночи, водах. Шум и смех, заливистый, пьянящим сумасшедшей радостью и восторгом, затих. Как затихла и музыка, вся остальная. Больше не гремели танцы, не прыгали через костры сбросившие груз тревог и условностей Shie-thany... На Лес опустилась тишина и какое-то робкое, трогательное молчание.
Я уже тысячу раз проклял тот миг, когда согласился. О, об этом же только и можно мечтать: опозориться на весь Беллетайн!
В кронах раздалось какое-то подозрительное шуршание. Я пригляделся и выругался.
- И вы туда же! - зло воскликнул я, слишком раздосадованный и раздраженный, чтобы сдерживаться.
Цветочницы, поспешно подобрав пышные юбки, затрепетали крылышками и затерялись в листве, удирая от гнева сказителя.
Я был зол, обескуражен и смущен. Или, скорее, наоборот: смущен - и уже оттого зол и обескуражен. Гитара, которая еще недавно так нежно и ласково льнула к рукам, теперь жгла их воспоминанием о позоре. Я отложил ее - резко, небрежно, выплескивая раздражение. И тут же пожалел об этом, устыдившись, когда она глухо стукнулась о поваленный ствол и надрывно всхлипнула струнами.
- Для меня, но не только мне, - тихо сказала Миринэ с какой-то необъяснимой, невыразимой горечью, которую я не мог понять ни в скупых словах, ни в темноте ее взгляда.
Она порывисто поднялась. Небрежно стряхнула штаны от соринок, налипших трав... Я вскочил следом, чуть не уронив гитару. Чудом подхватив ее, не глядя пристроил ее рядом и только сейчас запоздало обернулся к Миринэ. Она уже стояла на краю поляне, странно смотря на меня.
- Я провожу... - начал было я, но осекся.
- Не стоит, - отрезала она. Глаза - больше не сине-лазурные, ясные и прозрачные, а темные, мятущиеся, как сердце шторма.
...она давно ушла, а все я смотрел ей вслед и никак не мог понять этих переменчивых, непокорных и непостоянных, глаз.
***
- Я пойду.
Камелия вскинула на меня взгляд удивленно расширившихся глаз. В нем так и читалось неверящее: "Как можно уйти с Беллетайна?"
Легко, маленькая леди. Тем, для кого он пахнет не луговым медом, а горькой полынью, с привкусом дымных пожарищ - легко.
- Но как же... - начала она, искренне расстраиваясь за меня. И такой забавной она была в своей смешной, искренней и детской заботе о других, что мне захотелось рассмеяться.
...Я нашел их на одной из затерянных в Лесу полян, среди круговерти танцев - неистовых, наполненных хмельной радостью и искренней простотой. Нэльвё и Камелия сидели рядышком на поваленном дереве, с кружками хмельного меда в руках, и о чем-то болтали. По счастливым, разгоряченным лицам было видно, что они только-только шагнули из круга танцующих. Я улыбнулся, заметив вплетенные в непривычную тугую косу девушки белые лилии. Кажется, маленькая леди, так непохожая в своей непосредственности на и на смертных, и на aelvis, покорила fae.
- Но ведь Беллетайн! - наконец, закончила Камелия, потерянно взглянув на меня.
- Для меня это грустный праздник, - вымученно улыбнулся я. И, помедлив, продолжил, зная, что она все равно спросит: - С ним связаны... плохие воспоминания.
- Но разве что-то плохое может случиться в эту ночь?
Как много в твоем голосе слепой детской веры, маленькая леди! Мне так не хочется ее разрушать, но еще больше - лгать.
- Может, - губы болезненно искривились уже не в улыбке, а в какой-то болезненной гримасе. - Например, война.
Я кивнул Нэльвё на прощанье и, не дожидаясь, пока девушка очнется и засыплет меня вопросами, чуждыми этой ночи и особенно в ней невыносимыми, стал проталкиваться к тропке, ведущей прочь из Леса. Поляну, тонущую в ало-охристых отблесках костра и густо-черном кружеве тени, расцвечивали всплески золота, зелени и сини. То края легких, невесомых, полупрозрачных юбок взметались за тонкостанными, заливисто смеющимися хозяйками, которых подхватывали и кружили в танце.
...Когда я, наконец, вырвался из круга, мне уже ничего не хотелось. Меня самого не стало. В душе поселились усталость - и пустота, будто ее выпили без остатка.
Усталость - от Совета и тянущегося за ним Долга, от вывернувшей душу, ковавшейся из нее песни. От Миринэ - такой близко-далекой, недосягаемой и вдруг чужой. От Беллетайна, в котором я, кажется, уже никогда не смогу слышать перезвоны серебряного смеха...