Пальцы, в такт задумчивости, забарабанили по подоконнику.
- Я не буду сопротивляться. Выбор, жить мне или нет, останется за ними.
- "Выбор"... - с горьким смешком откинулся Лои, точно тихое эхо. - "Выбор"! Ты всерьез думаешь, что они будут способны сделать выбор? Как повела себя леди Ириенн, узнав?
- Как? - голос Эрелайна дрогнул, но лицо осталось по-прежнему безразличным. Только усталым - до невозможности. - Как с чудовищем.
- Они не будут ни выбирать, ни судить. Ты знаешь это. Стоит им узнать, как они обезумят... и сами станут чудовищами в своей жестокости.
Лои поднял взгляд - выцветший, обессилевший, как бы безмолвно спрашивающий и ждущий ответа.
Айн покачал головой.
- Но ты даже...
- Нет, Лои. В конечном счете, у меня всего два пути: захлебнуться Тьмой, утонуть в ней, потеряв себя и забыв о себе, или шагнуть на эшафот. И знаешь...
Он замолчал, на мгновение, чему-то грустно улыбнувшись, и твердо закончил:
- Я предпочту второе
- Всегда есть другой путь, - Лои покачал головой, зная, что не переубедит, но н желая отступать.
- Я не верю в него. Прости.
Лоир несогласно нахмурился, но промолчал, зная, что не сможет переубедить.
Эрелайн отвернулся, показывая, что не собирается продолжать разговор. Подошел к столу. Нежно провел пальцами по скрипке - такой теплой, живой, родной...
Звука шагов он не услышал - только легкий стук, с которым за Лоиром закрылась дверь.
Сам не зная, зачем, он обернулся, провожая ушедшего друга долгим взглядом.
Опомнившись, Эрелайн качнул головой, стряхивая путы задумчивости. Бережно убрал скрипку в стоящий рядом, на столе же, футляр, защелкнул его, подхватил и направился к двери, ведущей из кабинета в спальню. Маленькую, небольшую, тонущую в свете - штор в комнате не было.
День жег, мучил его; день обещал борьбу. Ночь успокаивала, дарила любовь, утешение... и этим была гораздо страшнее невозможно ясного дня. Поэтому в свои сны он ее никогда не впускал.
***
Я взбежал по тонущему в зелени дикого сада крыльцу. Тихонько заскрипели половицы, прогибаясь под легкими шагами. И резко вздохнули, когда я на секунду сбился с него.
Возвращаться - или?..
Пальцы, почти коснувшиеся дверной ручки, замерли в нескольких дюймах. Замерли - и сжались в кулак.
Я обернулся. Выложенная осколками искристых разноцветных камней дорожка, игриво вихляющая то влево, то вправо, уводила вглубь сада и дальше, на мозаичные улицы нис-Эвелона. По мосткам - невесомым, ажурным, по-кошачьи выгнувшим спины, через звонкие ручьи, по густому, одичавшему парку, где в тени деревьев прячутся тонкостанные статуи, вниз по улице Старых Лип. До маленького домика со скрипучей калиткой, обнятого низкой оградкой, затерянного среди бушующей зелени сада...
Рука опустилась вниз. Я в нерешительности остановился.
Больше всего хотелось сбежать с крыльца и ступить на дорожку - не прежним нарочито спокойным, будто бы пытающимся скрыть мое волнение, шагом, а бегом. И оставив позади и кованые перила мостов, и тенистую прохладу парков, и ворчливо скрипнувшую калитку не сказать - крикнуть, задыхаясь от бега и чувств, рвущихся из груди вспугнутыми птицами.
Крикнуть... но что? За тот час, что я проходил по прилегающим клочкам, маленьким площадям, убранных в изящную оправу из мостов и прозрачных ручьев, я так и не смог решить. Как не смог сейчас.
Я тряхнул головой, отгоняя мысли, в которых окончательно запутался, потянул дверь на себя и, не колеблясь, шагнул в дом.
- Собираетесь? - окликнул я тех, кого оставил несколькими часами ранее, мягко прикрыв за собой дверь. Глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду. Привести в порядок растрепанные чувства это, конечно же, не помогло, но в собраться - вполне. Светлое дерево, которыми были отделаны стены, казалось, излучало свет и тепло, и вязкая горечь сожаления, ощутимая как назойливый, навязчивый привкуса во рту, почти растаяла. Настроение немного улучшилось, и я, более не давая себе времени задерживаться у порога, в несколько шагов пересек крошечную прихожую, и, не сбавляя темпа, шагнул в арку.
Сборы шли полным ходом, внеся непоправимые изменения в обстановку гостиной. В и без того небольшой комнатке стало просто не протолкнуться. Плетеные креслица и оказались погребены под стопками со сменной одеждой и зачем-то развернутым шерстяным одеялом, на котором нам уже посчастливилось спать в одну из лесных ночевок. По столу, вперемешку с почему-то высыпанными мимо стоящей рядом вазы фруктами, лежали книги, а подле них - баночки, кисточки и пушистые (не кисточка! Для пудры) непонятного назначения, перепачканные в чем-то кремово-розовым. Не сразу я понял, что это не что иное, как та самая косметика, путешествующая в чемоданчике Камелии. А на стол она переместилась, наверное, на вчерашних Бельтайнских сборах.
Сосредоточение мое было так глубоко, что я не сразу услышал ответ.
- Добро утро, мастер! - радостно и как всегда звонко воскликнула Камелия, одарив меня лучистым взглядом и такой же светлой улыбкой. Я невольно улыбнулся в ответ и подумал, что утро, кажется, не так уж не задалось. Но следующей фразой она разуверила меня в обратном: - А где вы были? Та милая девушка, которая помогала нам со сборами, сказала, что видела вас гуляющим на улице Старых Лип...
- Гулял, - излишне резко, в миг растеряв все благодушие и насторожившись, подтвердил я. - Что-то не так?
- Так, но... - робко начала Камелия, сбитая с толку такой реакцией на невинный, как ей думалось, вопрос.
- Тогда о чем разговор?
Девушка жалостливо, совершенно ничего не понимая, посмотрела на меня и замолчала. И молчание это было каким-то особенно грустным.
Я почувствовал легкий укол совести, но извиняться и не подумал: слишком зол был любопытными Shie-thany, все еще опьяненными Бельтайнским цветочным медом, и на полезшую с расспросами Камелию. Терпеть не могу, когда посторонние лезут в мои дела. Особенно если дела эти не ладятся.
Даже Нэльве отвлекся от копошения в сумках (кажется, тех самых, прихваченных при побеге из Торлисса) и поднял на меня заинтригованный взгляд.
- Что это с тобой?
Я проигнорировал его и, перестав, наконец, подпирать косяк, прошел в гостиную и присоединился к сборам.
Совет посчитал своим долгом посодействовать нам в сборах. И, как я видел сейчас, данное вчера обещание выполнил. Правда, помимо фруктов, сыра и свежевыпеченного хлеба нам зачем-то принесли и два комплекта одежды. Мужской.
Эдак мне тонко намекнули, что сейчас я в редком рванье? Нет, конечно, в некотором смысле так и есть, но...
- С утра и уже не в духе, - фыркнул Отрекшийся. И задумчиво протянул, глядя в распахнутое в ранее лето окно: - Видимо, прогулка не задалась...
Мне ужасно захотелось сгрести эту самую одежду в кучу и швырнуть в Нэльвё, но я сдержался. Перебрав стопку и убедившись, что предназначена она именно вашему покорному слуге, я подхватил штаны и рубашку, отложив пока сюртук в сторону, и отправился в спальню переодеваться.
Вернулся я остывший и устыдившийся собственной вспышки - как и всегда слишком запоздало, чтобы что-нибудь изменить. Старая одежда, чего только не претерпевшая за наше короткое путешествие, выглядела так плачевно и жалко, что я даже складывать ее не стал: скомкал, норовя сразу же по выходу из спальни зашвырнуть куда подальше. С этим "куда подальше", впрочем, вышла заминка. Так ничего и не решив, я не нашел ничего лучше, чем примостить эти тряпки на край стола.
Камелия, ходившая сосредоточенно мрачной (наверное, старательно запрещала себе улыбаться, опасаясь моего непредсказуемого и оттого вдвойне опасного негодования), при виде меня не сдержалась:
- Ой! А так вам лучше!
"Так" - это как? - подмывало спросить меня. - Не в обносках?"
Я сжалился и смолчал, хотя вопрос был закономерен: что сейчас, что прежде я ходил в совершенно обычных штанах и обычной же рубашке. Всей разницы - качество ткани и пошива, да новизна. И сидит, наконец-то, по размеру, а не болтается в плечах.