Когда мы прошли почти половину пути обратно, Shie-thany остановилась. Я не сразу понял, что ее мягкая поступь больше не звучит в такт моей, и остановился на три шага позже.
- Ты не вернешься со мной? - глупо спросил я, первым нарушив молчание. Под ее странным, непонятным взглядом мне было неуютно.
Миринэ покачала головой.
- Нет. Попрощаемся здесь, - и, помолчав, добавила: - Я проложу вам дорогу. Вы быстро доберетесь до Арьеннеса.
- Спасибо.
Слова давались тяжело, и звучали на редкость фальшиво.
Пауза затягивалась, превращаясь в молчание - вязкое и липкое, неприятное, обнимающее со всех сторон.
- Ты права, - сказал я, неожиданно для себя. Миринэ удивленно вскинула на меня взгляд. - Права во всем, что сказала. Но я не могу рассказать. Пока. Это... Мне еще слишком... тяжело. Прости. Воспоминания... слишком ярки. И живы.
- Пока ты их не отпустишь, они не утратят четкость, - тихо ответила она. Не осуждая, не поучая - просто говоря. И отчетливо переживая за меня.
- Я не могу. Только не сейчас.
Мир застыл еще одной паузой - давящей, не дающей вздохнуть. Словно в капельке янтаря.
Паузой, когда, наверное, уже давно стоит уходить и прощаться, а мы не уходим.
- Когда ты пришел, - негромко начала она, и я понял, что ошибался. Тишина была не тягостной, а выжидающей; сотканной из ее молчания и незаданного вопроса, - то сказал, что больше не сказитель, и был в этом уверен. Но уже на Совете ты считал - играл? - иначе. На Совете - и после. До сих пор.
- И что ты хочешь услышать? - голос вдруг сел, охрип, и неприятно царапал слух.
- Где конец твоей игры? Ты принял себя, свою судьбу, поверил в себя - или только играешь?
- Я не знаю, - когда молчание затянулось до невозможности, и не ответить я просто не имел права, сказал я. - Я хотел бы, что бы все было так, но... Я не верю в себя, но делаю то, что должное, - и твердо закончил: - И буду делать. Не сомневайся.
- Если ты не веришь в правильность того, что делаешь, все зря.
- Миринэ, я не могу верить в себя, пока всё твердит об обратном. Если Она протянет мне руку, если Она покажет, что это мой путь - я поверю. Ей.
- Ты должен поверить не Ей, а в себя. Вне зависимости от того, что Она скажет и сочтет нужным.
- Что я слышу? - пошутил я. - Shie-thany признает, что Она может ошибаться! - и продолжил, уже серьезно: - Верю я в себя или нет - мое дело. И разбираться с этим мне. А с тем, верю ли я в своей путь... в то, что я действительно elli-e Taelis и что я достоин им быть - Ей.
- Если ты думаешь, что одно не влияет на другое, то заблуждаешься.
- Оставим это, - чувствуя, что разговор принимает опасный оборот (а я снова начинаю раздражать), твердо сказал я. - Я буду делать вид, что ничего не изменилось - и хватит об этом.
И тихо, с грустной усмешкой, закончил:
- Иногда, знаешь, это лучший способ заставить поверить себя и других.
Миринэ качнула головой, несогласная, но ни слова возражения не сорвалось с ее губ.
Только - прощания. Скупые и сдержанные.
- Прощай, Мио.
- Прощай... Миринэ.
***
Прошло уже больше часа с тех пор, как Лес сомкнулся за нашими спинами пологом шепчущей на ветру листвы, укрыв нис-Эвелон от брошенных вслед взглядов, а из головы никак не шли слова Миринэ.
Вернее, не ее слова, а мой ответ на них.
...Солнце вплеталось в листву тончайшим кружевом - зелено-золотистым, слепящим глаза. Утренняя свежесть ушла, сменившись невыносимой духотой, какая бывает только перед весенними грозами. И с этой духотой на Лес опустилась тишина.
Тишина, в которой не переломится хрупкая ветка под мягкой поступью хищника, которую не прорежет лесную тишь птичья трель. Нэльвё и Камелия перебрасывались ничего не значащими фразами, периодически пытаясь втянуть меня в разговор. О наверняка собирающейся грозе, о скучной - и, непременно, долгой! - дороге, о том, когда лучше сделать привал... о чем угодно, только бы не молчать.
Тишина не та, от которой пробегает дрожь, или начинает звенеть в ушах, а другая - странно задумчивая, вкрадывающаяся в паузы между словами и вдруг придавшая им смысл, такой же непривычный и непонятный. Даже шумный, обычно навязчиво озорной ветер не шумел в густых кронах, не трепет кое-как заплетенную косу, не нашептывает очередные сказки - словно нашел на сегодня дела поинтереснее, чем развлечение хандрящего сказителя.
А жаль. Я рад был бы ему - моему извечному спутнику. Юному и всепонимающему.
Я зажмурился, когда плещущееся над головой море вдруг схлынуло, сменившись ослепительной белизной, и по глазам ударил яркий свет. Инстинктивно натянул поводья, заставив лошадь - тонконогую, беспрекословно подчиняющуюся воле всадника - остановиться, вскинул руку к лицу.
Когда россыпь цветистых пятен, пляшущих перед глазами, ушла, я увидел, что мы вылетели на прогалину, скалящуюся обрывом.
Я поднял взгляд от волнующегося моря, невозможно-зеленого, дрожащего в ладонях скал, - и замер, забыв, что нужно дышать. Передо мной в капельках радуг и водной пыли, дрожал, переливаясь, водопад Семи радуг. Не в призрачной дымке дали, а вот, рядом, только руку протяни - и коснешься.
- Вот бы оказаться там... - прошептала Камелия, кажется, бесконечность минут спустя.
Наваждение растаяло. "Конечно же, он не может быть так близко", - пришла запоздалая и оттого досадливая мысль. Словно я, как мальчишка, повелся на нескладную чепуху.
- Еще окажешься, - отмахнулся Нэльвё. И, вырвавшись вперед, подхлестнул нас нетерпеливым: - Поехали!
- Когда? - с неожиданным упрямством спросила она. И напомнила - спокойно и безразлично, хотя мне послышалась неприкрытая горечь: - Меня не пустят одну.
Я неприятно осознал, что слова Хозяйки больно задели ее - гораздо больнее, чем я мог бы предположить. Даже нет, не задели - ранили своей правдивостью, жестокостью... и неизменностью.
- Пустят, куда денутся! Если один раз пустили, впустят и в другой! - фыркнул он. Ну, чего ждем! Поехали!
Но Камелия колебалась, теребя поводья, а я... я ждал, ее решения.
Она, конечно же, не рассчитывала на то, что мы спустимся к водопаду просто потому, что ей очень этого захотелось. Не рассчитывала - и не стала бы просить. Ей хватило бы нескольких минут, которые запечатлели бы дрожащее, зыбкое чудо в ее воспоминаниях щемящей грустью и сожалением.
Но Нэльвё то ли не понимал ее чувств, то ли не считался с ними, и не хотел дарить даже такую мелочь.
- Насмотришься на него еще потом, непременно! - раздраженно добавил он. И нетерпеливо окликнул меня, надеясь, что моим-то заверениям она поверит: - Скажи ей, Мио!
Камелия обернулась - и слова обещания застряли у меня в горле.
"Непременно посмотришь", да?
Мне вдруг вспомнился мой голос - тогда, у тела истерзанной Песнью fae. Холодный, безжизненный, чужой.
Вспомнилось лицо Миринэ, искаженное болью - не за себя, за умирающий, стремительно срывающийся в пропасть мир - когда она с дрожью в голосе, шептала, что все кончено...
Как я могу обещать то, что может не сбыться? У меня нет права внушить ей ложную надежду. Как нет права лишать ее маленького, трепетного чуда, в которое она верит и в котором так нуждается.
Я принял решение и улыбнулся легко, свободно - впервые за последние дни. На душе стало светло и покойно как всегда, когда делаешь то, что считаешь правильным.
- А давайте спустимся - и устроим привал у водопада?
Взгляд Камелии вспыхнул надеждой. На лице расцвела робкая улыбка.
Нэльвё, впервые на моей памяти, растерялся и не нашел, что сказать. Только предостерегающе полыхнул потемневшим взглядом.
- Это займет часа два, не больше, - миролюбиво (но несколько поспешно) продолжил я, не дав ему разразиться злой тирадой. - Может быть, три. Брось, Нэльвё! Мы не настолько торопимся. Неужели тебе самому не интересно?