Иришь стояла в дверях, под руку с Эрелайном, нервно поджав губы и неосознанно сминая нежные стебли белых лилий. Вот-вот должна политься музыка, первой нотой в увертюре ее трагедии, начаться церемония - и тогда пути назад уже не будет.
"Ты будешь свободной, - твердила про себя Иришь, как заклинание, цепляясь за мечту, которой жила, дышала всю жизнь. - Свободной!"
Которой жила, дышала - и не могла позволить не сбыться. Особенно сейчас. Иришь больше всего боялась, что все может разрушить глупый, ничтожный в своем малодушии и трусости страх: скажем, отнимутся ноги, и она не сможет сделать ни шага.
Страх... Иришь мельком, словно против своей воли, взглянула ему в глаза.
На этот раз Эрелайн успел перехватить ее взгляд. И улыбнулся, как обычно - едва заметно, уголками губ, немного печально. Только сейчас за этой улыбкой она увидела бесконечную усталость.
Иришь вдруг поняла, что он не спал этой ночью. И прошлой, кажется, тоже не спал...
Музыка не грянула, не полилась - вплелась в воздух волнительной трелью, дрожащей мелодией. Иришь сама не заметила, как шагнула вперед - и не остановилась, околдованная волшебством переливов и золотых бликов.
Ее шаги были так легки, будто она вовсе не касалась пола. Мимо проносились чьи-то платья, веера и взгляды из-под ресниц, вились чужие косы и лились лукавые речи, но она не замечала ничего кроме распахнутых окон, золота прощающегося дня - и жрицы, чей тонкостанный, хрупкий силуэт почти исчезал в водопаде света.
Спину ласкали, жгли и то вкрадчиво, то торопливо и порывисто касались чужие взгляды. Иришь шла, гордо вскинув голову, с безупречно ровной осанкой. Шаг за шагом, зал таял, плавился, неотвратимо уносил все дальше от дверей - и все ближе к дальней стене, где ждала заключенная в витой чаше ее судьба.
Они остановились перед жрицей, не дойдя пары шагов. Она казалась обманчиво юной в белом, невесомом и струящемся платье. Глаза, серо-зеленые, лучились светом и удивительной легкостью, ясностью. Прожитые годы, горести и печали не ложились на ее плечи нестерпимой тяжестью; не сдавливали грудь, мешая дышать. И чернили взгляд.
- Лорд Эрелайн, леди Ириенн, - неожиданно глубоким голосом начала жрица. - Когда вы разделите солнечный кубок, ваши судьбы переплетутся. Вы станете друг другом, станете одним - и будете неразлучны, неделимы. Одна жизнь - и одна смерть. Вы восстанете из солненого света, уже вместе. Вы действительно хотите этого? Вы готовы здесь и сейчас?
От ее слов, давно утративших смысл и уже не имеющих власти, у Иришь побежали мурашки. И сердце вдруг сбилось, пропуская удар.
"Просто слова, - успокаивающе подумала она, - только слова, и ничего больше".
- Да, готов, - раздалось рядом, сдержанное и решительное.
- Да, - выдавила из себя Иришь, сама не понимая, отчего медлит и что ей мешает.
Жрица протянула руку к стоящему рядом кованому треножнику. Бережно взяла с него кубок, выточенный из кварца, на тонкой высокой ножке и бесконечно изящный. Вскинула голову и, сощурившись от льющегося света, стала неотрывно смотреть в окна, вслушиваясь к чему-то понятному только ей. Жрица должна поймать последний луч заходящего солнца. И тогда вересковый мед, плещущийся в кубке, вопьет в себя его волшебство.
Когда-то, в стародавние времен, вдруг вспомнила Иришь, и слова жриц имели силу, не были пусты. И те, кто хотел соединить свои судьбы в одну, должны были испить из чаши не вересковый, а солнечный мед - не обласканный солнцем, а рожденный, сотканный из него.
Сейчас такого не встретишь. Говорят, жрицы забыли, как творить настоящие чудеса. Но Иришь не могла поверить в этом. Чудеса остались. Просто больше никто не хотел менять свою судьбу.
Приближались сумерки. Солнце садилось за горизонт, и его косые лучи, еще недавно расцвечивающие пол, перебежали на стены. Время тянулось патокой - вязкой, густой. Ждать было не выносимо.
Девушка незаметно переступила с ноги на ногу. Стоять было невыносимо - так она устала за этот безумный день. Ну, когда же?
Иришь, хоть и не любила светские мероприятия, не раз бывала на свадьбах. И Ритуал проходил всегда одинаково, но длился по-разному. Она каждый раз внимательно неотрывно следила за жрицей, вслушивалась в тишину зала - и всегда пропускала момент.
И пропустила сейчас, вздрогнув, когда жрица резко воздела руки с чашей. Букет лилий, который так отчаянно шел к ее волосам и платью, едва не выпал из ослабевших пальцев. когда туманная дымка ушла глаз жрицы, а сами они вспыхнули зеленью.
Чаша налилась светом, став на мгновение полупрозрачной. И угасла вместе с враз потускневшим, выцветшим небом. "Солнце зашло", - с неожиданной ясностью поняла Иришь. Зашло не сейчас, раньше. Когда жрица только воздела руки.
Последние отсветы солнца погасли, унося с собой расцветившее зал золото. В хлынувшем из окон сумраке тускло мерцал только обласканный солнцем кубок. Иришь невольно поежилась: ей показалось, что с поздним вечером в бальную залу пришел и холод.
Жрица опустила руки с чашей - так, чтобы она оказалась на уровне груди - и протянула им. Эрелайн принял ее, склонив голову в знак благодарности. Поднес кубок к губам, и, слегка наклонив, сделал несколько глотков. И передал ей.
Иришь, от волнения забыв, куда нужно было деть злосчастный букет, в нерешительности замерла. Передать матери нельзя - она в пяти шагах, слева. Пристроить тоже некуда.
Поколебавшись, но ничего не придумав, она приняла чашу. Измученные лилии вжались в граненый кварц.
Руки тряслись.
...Какая-то неясная тревога витала в воздухе, звенела в напевах флейт и скрипок. Тревога нависала над ней чьей-то пугающей тенью, стояла за спиной.
Иришь поднесла чашу к губам и вдохнула тонкий, дрожащий цветочный аромат, горько-сладкий. "Не вересковый", - с удивлением поняла она.
Уверенность уходила - неумолимо неотвратимо, безвозвратно. И она, зная, что еще немного, и ни за что не решится, резко прижала чашу к губам, наклонила ее, расплескав - и, захлебываясь, сделала глоток. Пролитая капля пробежала до подбородка - и, на секунду замерев, сорвалась, разбившись о ворот.
По залу пробежал порыв теплого ветра. Ласковый, игривый, он закружил платья, растрепал прически, огладил плечи мягкими прикосновениями - и, набирая силу, сорвался ввысь. Зазвенели хрусталем окна, и одно из них с грохотом распахнулось.
Чаша выскользнула из рук Иришь. Подпрыгнула, отскочив от пола и плеснув золотистым медом. Белоснежные лилии, несвязанные в букет, рассыпались по полу.
Ветер затих, и в тишине, опустившейся на зал, голос жрицы - спокойный и как будто улыбающийся - разнесся по залу.
- Теперь вы вместе. Навсегда.
И для Иришь вдруг все стало ясно.
- Ритуал... - потрясенно прошептала Иришь, едва способная сейчас говорить или думать. Она не хотела, нет - просто не могла поверить в случившееся!
Со смесью ужаса и отчаянья взглянула на Эрелайна. Сжала пальцы, зажмурилась, не давая уже блестящим на глазах слезам сорваться вниз. Резко повернулась к жрице и уже вернувшимся, срывающимся голосом, воскликнула:
- Ритуал был настоящим! N'orrin est!
От ее высокого сопрано зазвенели стекла. Еще не затихли последние его отголоски, как потрясенные, оглушенные новостью гости загалдели.
Иришь, тяжело дыша, едва не срываясь на слезы, спросила:
- Но... как? Тысячи свадеб, и только наша... как? Почему?!
Взгляд жрицы заледенел, и приглушенная зелень ее глаз теперь походила на колкие осколки льда.
- Если в чаше будет мед, солнце лишь позолотит его. Чуда не случится, слова не обретут силу. Но если чаша будет пуста, последние лучи солнца, зачерпнутые в нее, станут медом. Медом, одного глотка которого достаточно, чтобы изменить судьбу.
- То есть вы... знали? - севшим голосом пошептала Иришь, едва помня себя. И повторила с бессильной злостью: - Вы знали! Но как, зачем?! Почему?!