- Меньшее зло, оправданная жестокость... - негромко начал я спустя пару минут. - Я бы хотел сказать, что нет никакого меньшего зла, но это было бы ложью. Да, Камелия, это действительно "меньшее зло". Его не должно быть, как не должно быть всякого, не только "меньшего", зла, и не было прежде. Но все изменилось, Камелия.
- А когда - не было?
Я невольно улыбнулся, только улыбка вышла немного грустной.
- Давно, Камелия... очень давно. Тогда, когда время шло иначе, не торопясь. Тысячелетия длились, как один день, вечно юный и прекрасный. Тогда, когда мы действительно были бессмертными. Один из тех, кого вы называете мудрецами, когда-то сказал, что "боги бессмертны и блаженны". Мы были в ту пору такими безмятежными богами, не знавшими зла и жестокости.
- И... что случилось потом? Почему все стало так, как сейчас?
"Почему?". Я тихо усмехнулся. Помолчал, все глядя в огонь, не сводя с него взгляда ни на мгновение, и в этом пламени, светлом и ясном, мне вдруг привиделось другое. Яростное и безжалостное, черно-красное, сжегшую Северу в пламени раздоров и войн, первого греха - и обрушившееся на нас кошмаром Тысячелетней ночи.
- У нас есть присказка, которой заканчиваются почти все старинные баллады и предания, - вдруг сказал я, когда она уже отчаялась дождаться ответа. Сказал, зная, что то, что она услышит, ей не понравится. - "Ess l'Line doerry".
И, помедлив, повторил на северском:
- "А потом пришли люди".
Камелия, подавшаяся было ко мне, отшатнулась.
- Но ведь... разве это правда? Разве может кто-то измениться не сам, а...
Она растерянно замолчала, не зная, что сказать: такая по-детски расстерянная и расстроенная, как если бы я неосторожно сказал что-то, разбившее все, во что она верила прежде.
- Конечно, не виноваты, - улыбнулся я и безжалостно разжал пальцы. Палочка, которой я прежде ворошил угли, упала в них, взвив рой обжигающе-ярких искр. На мгновение пламя, робко и пугливо, но тут же прянуло ввысь, еще жарче и сильнее, чем прежде. - Но с этого все началось.
Я поднялся. Повел затекшими плечами, шеей и подал странно задумчивой, притихшей девушке руку.
- Пойдемте, Камелия. Вам пора отходить ко сну, а мне - сменять Нэльвё.
- Мне кажется, я нипочем сейчас не усну, - тихо пожаловалась она, вставая и зябко кутаясь в одеяло, как в шаль. Я только улыбнулся на ее робкое признание, потому что тоже ни за что не смог бы уснуть. Мной владело непонятное волнение, предвкушение и ожидание, смешанное с нетерпением. Хотелось броситься в ночь прямо сейчас, ничего не объясняя тем, кто почему-то счел, что им со мной по пути. Не друзьям, не врагам - смутным теням, бродящим впотьмах, не видя дороги. Теням, тянущим назад тогда, когда я не могу, не имею права остановиться.
Я тряхнул головой, отгоняя навязчивые и странно чуждые, как будто принадлежащие не мне, мысли, и ускорил шаг, направившись туда, где меня ждал скучающий Нэльвё. Во всем теле разлилась легкость - такая, что, казалось, что следующий шаг будет уже не по мягко пружинящей под ногами земле, а по звенящему от ночной свежести воздуху.
- Чтоб тебе! - беззлобно ругнулся Нэльвё, загоняя только что выскользнувший меч, от короткого и жестокого удара которого я едва увернулся, обратно в ножны. - Жить надоело, что подкрадываешься со спины?!
- Я не думал, что смогу застать тебя врасплох.
Недоумения в моем голосе было едва ли не больше, чем у него самого. И он поверил.
Нэльвё ушел от лагеря более чем за сто шагов. И это неожиданно оказалось мне на руку: проще будет незаметно уйти, растворившись в молчаливой музыке ночи.
- Оставить меч? - коротко спросил бессмертный. Таким - не вдающимся в дурацкие вопросы, действующим и говорящим только по делу - он мне нравился больше
Я покачал головой. И, не удержавшись, шутливо добавил:
- Поранюсь еще.
- Все настолько плохо? - Нэльвё иронично приподнял бровь. - Не поверю, что ты не владеешь мечом от слова "совсем".
- Владею - слишком громкое слово. Основные приемы знаю, тактики - тоже, - пожал плечами я. - Парировать пару ударов я, конечно, смогу, но не более. Поэтому лучше не дразнить судьбу, а убираться подальше, с мечом или без. Или прибегнуть к тому, что я действительно умею.
- К волшебству, - с усмешкой "подсказал" Нэльвё.
- В точку.
Отрекшийся шутливо отсалютовал и, развернувшись, быстро зашагал к костру.
Сердце пропустил удар, замерев в предвкушении. Легкость пьянила сильнее крепленого вина. Я знал, что нужно выждать, пока Нэльвё не дойдет до нашего маленького лагеря и, всласть напрепиравшись с Камелией, не отправится спать. Знал, но едва мог заставить себя не сорваться с места, чувствуя, как время, отмеренное мне, уходит безвозвратно.
За неимением другого ориентира, я отсчитывал удары сердца. Но оно постоянно сбивалось с ритма, и в конце концов я оставил эти попытки. Мне начиналось казаться, что прошла уже целая вечность, и что Час Волка, изменчивый и опасный, давно вступил в свои права. Еще немного - и край неба озарится золотом нового дня, сжигая мой путь в черном пламени невозвращения.
Я не мог больше ждать. Стремительным рывком поднявшись с поваленного дерева, я закрыл глаза, вслушиваясь в ночь, льнущую ко мне - мягкую, бархатистую, беззаветно верную, доверчиво открывающую все тайны. И, не задумываясь, не открывая глаз, шагнул в обступившую меня, ставшую мной темноту.
***
Я шел мягко, едва касаясь земли; то стремительно, то замедляя шаг. Мне не нужно было таиться, притворяться кем-то в этой бесконечности, облеченной в черноту и расцвеченной искрами звезд - я и без того был ей.
Я шел, не замечая дороги, стелящиеся под ноги травы и мягкие перекаты холмов, только слушая почти не бьющееся, словно замершее тогда, на полпути в ночь, сердце. Ночь, черноокая ночь обнимала меня - и вела, улыбаясь из вышины, даря невесомый легкий шаг и полог темноты, укрывающий от чужих взглядов. Мне казалось, я ушел уже так далеко, что едва ли найду брошенный мной костер, что ночь на изломе, и вот-вот займется заря, но небо по-прежнему ярко горело звездам. Не рассвет - Час Волка, пугающий и безмолвный, набирал ход, бессильный прогнать с небес мою улыбчивую и прекрасную госпожу.
Но то, что не сумел сделать он, ужасный и безликий, - как тот, кто в Дикую Ночь проходит по миру, ища тех, кто встал на пути Охоты, - смогли негромкие голоса и отблеск костра. Ночь улыбнулась, прощально коснулась лица в подобии пьянящего поцелуя, пробежалась по волосам нежнейшим из прикосновений - и исчезла, забрав свои дары.
Исчезла, оставив меня один на один с Сумеречными.
Боялся ли я? Нет.
Ветер бросил в лицо обрывки фраз, пахнуло дымом, теплом и чем-то гораздо более аппетитным, чем наша каша. Эта мысль неожиданно меня смутила, и своей нелепостью и неуместностью окончательно вернула в реальность. Я прислушался уже слухом - обычным, почти что человеческим слухом, а не смутным чувством-предвиденьем - и безошибочно повернул на запад. Только заколебался, всего на мгновение: уходить за грань или нет?
"Уходить". Так далеко, как сумею: чтобы еще видеть потускневшие краски бытия, но почти что исчезнуть самому, и пройти к разбитом Сумеречными лагерю незамеченным.
Я поднял руку, собираясь сделать тонкий надрез реальности - погружаться одним рывком сейчас, когда даже уход на первые Грани лишал меня сил, я не рискнул - когда слуха коснулся знакомой смешок:
- Ага. Вот и наш горе-страж!
Рывком обернувшись, я нос к носу столкнулся с Нэльвё. И, проглотив с десяток отборных ругательств и проклятий, зарычал:
- Какого демона вы тут забыли?!
- А какого демона ты покинул пост?! - огрызнулся он в тон мне. - Что мы, по-твоему, должны были делать?
Я глубоко вдохнул, собираясь сказать, куда Нэльвё может идти со своей "заботой", но из-за его вдруг спины выглянула встрепанная белокурая головка Камелии. Ярость вспыхнула легко, точно какой-то дурак ссыпал искры в золотистое море степных трав - и оно захлебнулось пожарищем.