- Ты в своем уме?! - злым, срывающимся на крик шепотом, начал я. - На кой ты притащил с собой ее? Ты хоть понимаешь, куда я шел и зачем?! Какому риску ты ее подверг? Да кто вам вообще дал право...?!
Я захлебнулся на полуслове, как захлебываются, сорвавшись с обрыва - в воду. Горло перехватило спазмом, и из него моли сейчас вырваться только короткие, задыхающиеся вдохи. Тревога накатила, пробежав ледком по затылку, рукам, спине... нет, не ледком мурашек, а настоящим: воздух вдруг вымерз до последней капельки влаги, рассыпавшейся в нем, и ударил в лицо инистым крошевом.
Не замечая исказившегося лица Нэльвё, я грубо оттолкнул его. Все потеряло значение, кроме ощущения приближающейся беды.
Я не слышал ни мягких, крадущихся шагов aelvis, ни глухого перестука копыт коней, ни тихого, на грани слышимости, треньканья, с которым срывается с натянутой до звона тетивы стрела, но точно знал, что они приближаются. И выкрикнул единственно должное; единственное, что могло спасти нас, остановив даже то, что уже случилось.
Слова, впечатавшиеся в память каждого бессмертного без исключения, даже если он никогда их не слышал, даже если не знал аэльвского, уходящего сейчас в небыль.
- Atre Vie! Именем ветра!
Всадники, рвавшиеся в ночь, остановились, не дойдя дюжины шагов. Еще немного - и сшибли бы, затоптали насмерть.
...ржание вставших на дыбы коней, свист спускаемой тетивы - и холодное злое касание ветра, когда одна из спущенных стрел пролетает в одном пальце от моего лица, уходя в ночь.
Я не шелохнулся и даже, кажется, не вздрогнул, за целую вечность до этого мига зная, что стрела пройдет мимо. Нэльвё и тихонько вскрикнувшая Камелия моей выдержкой не отличались. Отрекшийся грубым движением задвинул девушку за спину, не очень-то считаясь с ее растрепанными чувствами, и вытянул из ножен меч. Он казался обломком лунного луча - такой же тонкий, бесконечно изящный и тускло светящийся бледно-голубым светом.
- Нэльвё! - предостерегающе окрикнул я, тут же отворачиваясь и встречаясь взглядом со спешившимся бессмертным.
Жилистый, гибкий и хлесткий, как плеть. Легкий доспех - не доспех даже, кожаная куртка с нашитыми поверх металлическими пластинами - не стесняет движений. Перчатки плотно обтягивают ладони, изогнутый лук в пол его роста кошкой льнет к ногам. На поясе - перевязь с мечом.
- Скажи своему другу, elli-e Taelis, чтобы он убрал меч и стал твоей молчаливой тенью, если хочет сохранить жизнь по дарованному тобой праву, - иронично сказал Сумеречный, замирая в шаге от меня.
Глава отряда.
- Нэльвё, - повторил я, не оборачиваясь. - Делай, что он говорит.
Злая и неразборчивая ругань стала мне ответом. На долю секунды я решил, что он не подчинится из глупого, неуместного сейчас упрямства, но тишина безвременья почти сразу сменилась скрежетом вогнанного в ножны меча.
- Так-то лучше. А теперь - к делу, - и обратился резче, жестче; голосом, в котором звенел только лед и не было ни намека на прежнюю смешливость. - Ты пришел к нам, elli-e. Что тебе нужно?
- Ответы.
Губы главы отряда искривились в улыбке. Одна из Сумеречных рассмеялась, и бусины, вплетенные в ее волосы, зазвенели. Ничего чудесного, нежного в этом не было, напротив - жуткое, пугающее. Злое.
- В самом деле? И не боишься? Скажем, шальной, пущенной с закрытыми глазами стрелы? - насмешливо, с тщательно скрытой угрозой, спросил он. - Или того, что холм, на котором мы стоим, вдруг разверзнется под ногами?
- А ты не боишься, Эдвин? Песни, которая приходит с каждым новым днем, и от которой дробятся в пыль кости, рвутся жилы, терзаются нервы? Или драконов, которые уже проснулись и рвутся из ледяного плена, срывая с себя путы давно утративших силу Слов?
A'shes-tairy оцепенел, когда я назвал его, даже не думавшего представляться, по имени - и когда прочитал и сказал то, что мучило их, став худшим из кошмаром.
- Среди вас есть сказители? - требовательно - по праву, данному Ей. Неоспоримому.
Пустое, надтреснутое, сломленное:
- Нет.
- Драконы уже проснулись, - не спрашиваю - утверждаю, но окончательно убеждаюсь только после его кивка. - Сколько еще воля прежних сказителей сможет удерживать их?
- Что тебе за дело до нас, Зарерожденный? - резко спросил Эдвин, вскидывая на меня острый, непокорный и живой, невозможно живой взгляд того, кто долго бродит по краю Бездны, зная, что каждый момент рискует сорваться вниз.
Взгляд, в котором сначала мелькнуло что-то светлое, ясное - но почти сразу сгорело в отчаянии и всепожирающей злости, удушливой, как гарь.
- Я сказитель. Этого достаточно.
- Ты ведь и шагу не сделаешь по Сумеречному перевалу.
- Ошибаешься.
Он осекся, прежде готовый бросить очередную злую колкость, и замолчал, не сводя с меня долгого, пристального взгляда. В нем боролись неверие, удивление - и надежда.
- Ты не лжешь.
- Сколько еще воля сказителей сможет их удерживать?
- Я не знаю, - оборвал меня он. И, помедлив, все же ответил: - Королева знает.
- Я приду к ней тогда, когда будет должно, чтобы получить ответы и помочь. Передай ей.
- Передам, - процедило он. - Даю слово. А теперь убирайтесь. Немедленно. Замешкаетесь - сочту, что ты солгал и всего лишь заговаривал нам зубы, ожидая отряд Безупречного. И тогда не надейтесь уйти живыми.
За обманчивым спокойствие слов A'shes-tairy плескалась ничем незамутненная ярость. Ни мгновения не сомневаясь в его угрозе и чувствуя направленные на меня стрелы, я развернулся, дернул за руку молчаливую и бледную от испуга Камелию и быстро зашагал прочь. Нэльвё замешкался, но последовал за нами, догнав в несколько размашистых шагов.
До самого лагеря мы шли, не проронив ни слова. А дойдя, не сговариваясь и ничего не обсуждая, стали собираться в дорогу - прочь от идущей шаг в шаг смерти. Я последним вскочил в седло, оставшись гасить костер, и пустил стремительной рысью вслед за удаляющимися в рассветное небо спутниками.
Разговоры будут потом. Или не будут вообще - потому что то, что случилось, не касается никого, кроме меня.
***
Мы скакали все утро, сначала рассветное, серо-мглистое, туманное. Потом - ослепительно яркое и солнечное, постепенно переходящее в такой же ослепительный день. Не останавливаясь, мы гнали коней на восток, безошибочно чувствуя, где лежит Арьеннес - первый город aelvis, воспетый в легендах. Говорят, его невозможно любить, и каждый бессмертный, хоть раз побывавший в Первой розе, дарит ей частичку своей души.
Говорить было некогда и не о чем. Солнце поднималось нам навстречу, сначала робко расцвечивая небосвод розовато-алым, а потом затопив землю рассветным золотом от края до края. Все исчезло в этом свете новорожденного дня. Все, кроме дороги, ведущей нас, и города.
Я так отчетливо видел перед собой его, сотканного из солнца и золотой взвеси, что не сразу понял, когда наваждением сменилось Арьеннесом. И это так поразило меня, что я натянул поводья, останавливая тонконогого жеребца. Кони моих спутников проскакали вперед еще с десяток футов - и тоже замерли, остановленные седоками.
- Вот и Арьеннес, - негромко сказал себе я.
Место, где начнется новый путь. Наконец-то правильный - и предназначенный мне.
***
- Приветствую вас, мой лорд, - Эрелайн склонился в поклоне - неглубоком, сдержанном, ином, чем обычно, и от правителя это выражение неприятия не укрылось.
- Приветствую, - сухо ответил Этвор, коротко кивнув. - Вам есть, что сообщить?
- Подтвердилось, что Кэррой вьер Шайесс действительно присутствовал в зале, никем не замеченный. Его причастность к заговору не доказана, но не вызывает сомнений. Предполагается, что он не был единственным заговорщиком, присутствующим на церемонии, но конкретных подозрений пока нет. Каким образом в их руки попала печать дома вьер Лиин не установлено. Пока. Я полагаю необходимым провести расследование, подвергнув допросу всех, кто имел доступ к печати. Списки присутствующих с результатами допросов и наблюдений за поведением за гостями в течение церемонии составлены и прилагаются к докладу.