Тогда не было бы меня такой, какая есть. Зато мамочка могла быть счастлива и прожить подольше. Или нет?
Неужели, всё уже заранее предрешено и у нас нет выбора?"
Однажды, я решила разобрать содержимое тумбочки, на которой стоял проигрыватель.
В верхнем узком ящике лежали старенькие музыкальные пластинки.
Открыв нижнюю дверцу, я вытряхнула на пол всё с двух полок.
Кипа советских журналов по шитью и вязанию. Потрепанные отрывные календари. Альбомы с мамиными рисунками, схемами и аппликациями для учеников.
Среди всей этой макулатуры моё внимание привлекла тетрадка в коричневой обложке. Немало листков из неё уже было выдрано.
На оставшихся потускневшими чернилами были записаны рецепт ватрушек, песня Анны Герман "Один раз в год сады цветут..." и вот такое признание:
"Сегодня Вадим сказал, что мы видимся в последний раз, и больше он не придёт.
На душе так горько. А ведь я надеялась, что у нас что-то может получиться. Но он взял мою руку, поцеловал и попросил, чтобы я его поняла и простила.
Убеждал, что я ещё встречу подходящего человека. А он рядом со мной пытался забыть свою умершую невесту. Но я оказалась слишком на неё похожа и Вадим, смотрел мне в глаза, а видел её. А я хочу, чтобы мой мужчина во мне видел только меня".
Я села на пол и несколько раз перечитала ровные строки, написанные красивым маминым почерком, а потом побежала к деду Аркаше.
- Деда, а кто такой Вадим? Он дружил с мамой?
- Да, но не долго. Что-то не сложилось у них. А парень был статный, немногословный. Он, Таюшка, в Афганистане служил.
***
Этим субботним вечером я никак не могла расстаться с маминым альбомом, пока дедушка не предложил поужинать и пораньше лечь спать.
Поев борща, и сходив в душ, я улеглась в постель, натянув одеяло до ушей, чтобы уж точно не замёрзнуть.
- Слётитесь ко мне поскорее, добрые сны.
Каким-то краешком сознания я понимала, что сплю, но сон был настолько явственным и реалистичный, что это начинало пугать.
Надо мною во всю ширь раскинулось странное небо необычного розового оттенка.
На нём неподвижно висели длинные серебристые сигарообразные облака.
Я шла по незнакомому городу, где было много красивых домов с ажурными воротами и аккуратными рядами постриженных деревьев вдоль дорог.
На моём пути встречались и люди, но стоило начать всматриваться в их лица, как черты смазывались, будто прикрытые набежавшей дымкой.
И вдруг я увидела её. Сидящую на скамейке с резной спинкой. Рядом журчал струями фонтан.
А моя мама Эля, одетая в элегантное бежевое пальто, шляпку, юбку-миди и ботильоны выглядела молодо и совсем не болезненно, как в те дни перед смертью.
Я в два прыжка подскочила к ней и отчего-то остановилась, робея, а она похлопав рукой в изящной перчатке по деревянному сидению, сказала:
- Садись, дочка. Поговорим немного.
Вот тут я не выдержала и обняла её, прижимаясь к груди.
- Моя девочка, - мама нежно гладила меня по волосам, - жаль, что ты не можешь остаться с нами. И побыть вдвоём мы сможем совсем недолго. А я бы хотела, чтобы Он познакомился с тобой. Он очень хороший и, непременно, бы тебе понравился.
- Мам, почему небо такое странное. Неземное.
- Доченька, зачем спрашиваешь? Ты и так обо всём догадываешься. Я в магазин ходила. Взять чего-нибудь к чаю.
- Здесь и магазины есть?
- Ну, конечно, - мама искренне удивилась моему вопросу. - И кулинария. Какие там продают пирожные! Ммм...
- Значит, у тебя есть человек с которым тебе хорошо?
Мама загадочно улыбнулась и кивнула головой.
- А где он сейчас?
- Дома. Варит манты. Жаль, тебе к нам нельзя. Я ведь помню, как ты их любишь.
- Мам, я очень по тебе скучаю.
- Я тоже, Тая! Послушай, осталось подождать совсем немного. И ты тоже будешь счастлива. Обязательно. Ты будешь счастливее меня...
Я резко села на постели. Сердце бухало так, будто я пробежала сто километров.
Я зажмурила глаза, но слёзы предательски ползли и ползли вниз, оставляя на щеках мокрые дорожки. Встала и босиком подошла к окну. Открыла форточку. Оттуда повеяло холодным зимним воздухом. В доме напротив в общей тёмной массе горели несколько окон.
За ними тоже жили люди каждый со своими радостями и бедами. С надеждами и верой в сердце, что всё обязательно будет хорошо.
А босоногая Зимницкая Таисия Андреевна, двадцати трёх лет от роду, стоя у окошка в смешных пижамных штанах и футболке, мысленно прощалась с зимой и различала в ночном воздухе тонкие нотки весны.
Перемен! Мы ждём перемен.
Перемен! Требуют наши сердца... звучал в памяти голос Цоя и в этом я была с ним абсолютно согласна.