Только вот волосы у него намного короче. И губы целуют совсем не так. И руки не обращаются с тобой, словно с музыкальным инструментом. Не он, отзываются мысли волной разочарования, поднимающейся из глубин души. Не он. Тогда почему же я так неистово обнимаю? Почему позволяю себя целовать и разрешаю чужим рукам оказываться там, где до этого мог находиться только он? Почему я сама нахожусь в каком-то странном состоянии и наблюдаю за своими действиями, будто со стороны? Ведь вижу же: сижу на скамейке, на коленях у длинноволосого брюнета и позволяю, позволяю ему творить со мной это! И отрываюсь от его губ, только чтобы заглянуть в светлые глаза, которые сейчас, в пылу страсти, кажутся почти черными от заволакивающего радужку зрачка.
Только они никогда не смогут стать глазами самой тьмы.
Это ведь она всегда смотрит на меня из зеркал чужой души и улыбается.
И лелеет.
И заботится.
И я ведь к нему хочу, а не к брюнету, что сейчас обнимает меня.
Прийти в себя.
Надо прийти в себя.
Пока снова не стала с ним единым целым.
Приди в себя, я сказала!
Способность связно мыслить возвращается ко мне вместе с первым ударом грома над нами. А дождя нет, странно. Но я не обращаю на это внимания, поскольку рывком слетаю с колен Доминика, неудачно приземляясь на выложенную гравием дорожку вокруг прудика. Больно ушибаю колени, оступившись и падая вперед. Молча смотрю в ошарашенные глаза брюнета, из которых потихоньку исчезает страсть.
Что это было? Что, черт возьми, сейчас произошло?
– Рен, – заикаясь, произносит маг. – Простите, я не знаю, что на меня нашло.
Я понимаю: он потрясен не меньше моего и тоже пытается разобраться в ситуации.
– Теперь вы верите, что мы как-то связаны, Доминик? – поднимаясь с колен благодаря его помощи, я отряхиваю комбинезон.
– Да, – удрученно отзывается мужчина. – Но мне совсем не нравится то, что нельзя никак объяснить происходящие между нами вещи.
– Давайте так, – придется брать ситуацию в свои руки, а то маг Жизни, похоже, нескоро отойдет от потрясения. – Будем собирать информацию всеми способами, а потом соединим и сделаем выводы, идет?
Он неуверенно кивает, и я вношу коррективы в наше общение:
– Только давайте впредь не проводить столько времени наедине. Честно говоря, – я мешкаю, не знаю, как бы деликатнее выразить свои опасения, – я боюсь того, что могло бы произойти, окажись мы с вами в менее людном месте.
В его глазах мелькает понимание. Доминик молча кивает, предлагая покинуть парк. Я смотрю на часы и соглашаюсь с ним: время прогулки как раз подходит к концу. Обратно идем молча, не касаясь друг друга. Словно опасаясь повторения ситуации в парке. Каждый погружен в свои размышления. Когда в зоне досягаемости оказывается вчерашнее кафе, я останавливаюсь и тихо прошу Доминика:
– Вы сможете меня простить, если сегодня я не стану провожать вас до центра? Хочу немного побыть одной.
– Конечно, Рен, – соглашается ирис и, простившись, покидает меня.
А я устало шагаю в сторону одного из незанятых столиков и со стоном опускаюсь на стул, вытягивая ноги.
Что, черт возьми, творится в этом странном мире? Почему я, словно так и должно быть, усаживаюсь в общественном месте на малознакомого мужчину посреди бела дня и испытываю от этого огромное удовольствие? Неужели таким странным образом выливается неудовлетворенность от встреч с Тео? И почему именно мысли о нем возвращают мне трезвость рассудка, которой я чуть не помахала рукой, оставшись наедине с Домиником?
Неожиданно меня накрывает полным безразличием. Я расстаюсь с мыслями о Доминике и целиком сосредотачиваюсь на меню. На меня внезапно падает тень, и я, не выдержав, ворчу в пустоту:
– Черт знает, что происходит в этом странном мире!
– Быть может, я смогу разрешить некоторые интересующие вас вопросы, Рен? – раздается вкрадчивый голос сверху, и я поднимаю глаза на обладателя тени, мешающей мне сделать заказ:
– Признайтесь, вы что-то сделали для того, чтобы я перестала волноваться и смогла отвлечься на… – глаза опускаются на часы. – Поздний обед?