И все было бы ничего, вот только я отлично знаю, кем были эти двое.
Здесь, в настоящем, недостаток кислорода вызывает у меня лающий кашель, от которого я никак не могу избавиться. Бенуа снисходительно смотрит на меня:
– Может быть, пришло время совершить выбор, Рен? Тем более что нас в прошлый раз грубо прервали, – маг кивает в сторону тяжело дышащего Тео, и я чувствую исходящую от некроманта волну ненависти по отношению к Констансу.
– О каком именно выборе вы толкуете? – я падаю на колени и прижимаю локти к земле – так, по крайней мере, удается с трудом, но все же дышать.
– Знаете, Рен, они ведь были моими лучшими учениками.
Мечтательный вид старого мага говорит о том, что сейчас я узнаю всю подноготную сотворения мира.
Лишь бы сил и дыхания хватило, проскакивает бешеная мысль как раз перед тем, как старик продолжает:
– Сильнейшими! Я гордился ими. Менталист с даром воплощения – не побежденный никем и никогда. И аннигилятор, по своей силе даже превосходящий первого. Вместе они составили такой костяк, что, я думал, наша грандиозная затея – сотворение мира – будет величайшей во всей истории троек магов. Нас даже называли «три К», настолько созвучными были наши идеи.
– Но что-то пошло не так, – хриплым голосом, мельком взглянув на Бенуа и убедившись, что в мою сторону он не смотрит, я начинаю медленно ползти к Тео.
От него приходит волна протеста. «Не приближайся!» – просят темные глаза, а я упорно сокращаю сантиметры между нами, думая о том, поможет ли душа нефилима возродить способности Тео. У него же моя молния на шее – выходит, не от любого воздействия защищает? Или просто некромант еще не разобрался толком, как она работает?
– Да, Рен, вы, как всегда, правы, – усмехается тем временем Бенуа. – Мне стоило отлучиться на несколько сотен лет, а они уже начали на пару строить великие планы по созданию собственной реальности. И построили ведь! – восхищенно добавляет Констанс. – Шикарная вышла затея, надо сказать, – он горько оглядывает пространство вокруг себя. – Только вот мои дражайшие ученики позабыли, что для их недюжинной силы была необходима уравновешивающая составляющая.
– Разве эту роль не исполняет Грань? – меня еще хватает на то, чтобы успевать удивляться.
Нельзя давать магу козыри в руки. Пусть рассказывает и ни на что не отвлекается.
– Грань, Рен, это всего лишь результат взаимопроникновения мира живых людей и мира изнанки, – со знанием дела сообщает Бенуа. – Это была одна из первых попыток соединения несовместимых половинок, которые, по сути, представляли собой Кельвин и Кловис. Они поплатились за это почти сразу же: обоим мирам настолько понравилось друг в друге, что они с чудовищной скоростью начали совмещаться. Это грозило полным слиянием. А знаете, что это означает для магов, создавших эти миры? – его цепкий взгляд на мгновение останавливается на мне, и я застываю, словно статуя, опасаясь, что Бенуа заметит, как я ползу к Тео.
Приходится качать головой и изображать живейший интерес по отношению к теме.
– Схлестнувшиеся миры попросту уничтожат друг друга. Как равные по абсолютной величине, но разные по модулю математические константы. А что получится в результате? Совершенный ноль. Ничто. Пустота,– протяжный вздох возвращает мое внимание к Бенуа, поскольку от эмоций, идущих ко мне от Тео, я начинаю сходить с ума. – Маги нашей школы имеют одну особенность: создав мир, они намертво к нему прикрепляются, прикипают, роднятся с ним – называйте, как хотите, Рен. Если гибнет мир, сотворившие его маги также умирают.
Я содрогаюсь от этого признания, бросая еще один взгляд на Бенуа. Он ненадолго умолкает и смотрит на тело Элеоноры в капсуле. А ведь он ее опекун. Он отвечает и за нее, и за Агнес. Как он может так спокойно обо всем рассказывать?
– Когда я почувствовал выброс энергии чудовищной силы и догадался, что сотворили эти два злых гения, было уже поздно: Грань начала увеличиваться в размерах, равновесие нарушилось. Мои детки рвали на себе волосы. А потом, совершенно внезапно, в их светлые головы пришла самая чудовищная мысль, которая вообще могла возникнуть. Они решили что-то, что создала бы Кловис, поместить в мир живых, а что-то, что было бы делом рук Кельвина – в мир изнанки. Чтобы вам было понятнее – оживить мертвую материю и убить живую, – на последних двух словах меня передергивает, я понимаю, что речь идет об ирисе. – Вы представляете, что значит для аннигилятора создать что-то своими руками? А для воплотителя – уничтожить? Нет? – Бенуа устало опускается на один из развороченных валунов, который раньше живописно обрамлял пруд. – Это значит переступить через себя. Вывернуть наизнанку. Полностью срастись с миром, который придумал. Они себя поместили в добровольные клетки. А знаете, в чем парадокс, Рен? – Бенуа хитро смотрит на меня, словно догадывается, что я собираюсь делать.