— Лично вы Цезария Рудского знаете? — спросил он.
Та отрицательно покачала головой.
— Отвечайте, пожалуйста, полными предложениями.
— Нет, пана Рудского я не знаю. Я никогда его не видела. Если только не считать снимка на суперобложке психологических советов, которые есть у нас дома.
— А знает ли пани Эльжбету Ярчик, Ханну Квятковскую или Эузебия Каима?
— Нет, эти имена мне ничего не говорят.
Шацкий показал ей снимки, но никого на них женщина не узнала.
Взгляд пустой, эмоций — ноль. Шацкий искал способ, чтобы вывести ее из этого состояния. Если это игра, будет непросто.
— Почему ваша дочь покончила с собой?
— Это необходимо?
— Простите, но у нас здесь не светская беседа, а допрос свидетеля в деле об убийстве.
Женщина кивнула.
— Вы спрашиваете: почему. Этого никто не знает. Почему пятнадцатилетняя девушка решила наесться таблеток? Не думаю, чтобы сам Господь смог ответить на этот вопрос. Когда сын нашел ее… — Голос ее сломался, женщина замолчала. — Когда сын ее нашел, — продолжила она через какое-то время, — нам казалось, это несчастный случай. Это было утро, она не вышла к завтраку. Я кричала, чтобы она вставала, иначе опоздает в школу. Сама я была взбешена, так как договорилась с подружкой, которая приехала из Познани, и мне не хотелось, чтобы та ждала. Я сказала Бартеку, чтобы тот подогнал сестру. Понятное дело, он начал строить из себя обиженного, что все им пользуются. Но пошел. Я слышала, как он поднимался по лестнице и пел: «Вставай, сестренка, не строй дурачонка…» Я как раз делала для них бутерброды, и тут майонез брызнул мне на брюки. Меня чуть удар не хватил, потому что то были брюки, в которых я хотела выйти, а если бы надела другие — тогда бы блузка не соответствовала, ну и тому подобные бабские проблемы. Я подумала, что застираю пятно водой и высушу феном. Так получалось, что я уже опаздывала. И вот я как раз оттирала пятно смоченным бумажным полотенцем, когда пришел Бартек. Я только глянула на него и уже ни о чем не спрашивала, а только побежала наверх.
Она закрыла глаза. У Шацкого пересохло во рту, его комната сделалась маленькой и темной. Хеле было только семь лет. Мог ли он себе представить, что ей уже пятнадцать и не спускается к завтраку, а он, взбешенный, идет, чтобы вытащить ее из кровати, потому что сам не желает опоздать на вскрытие? Ну да, подобное он представлял. Точно так же, как часто видел ее синей и неживой — жертвой идиота или просто стечения обстоятельств. Или же лежащей на столе для вскрытий на Очки — как ее череп вскрывается с громким чмоканием. «Ну, ладно, а потроха нарежем потом»…
Ему не хватало воздуха. Прокурор поднялся и налил негазированной минералки в два стакана, один из которых поставил перед женой Теляка. Та глянула на него.
— У меня тоже есть дочка, — сказал он.
— Но у пана дочка имеется, — возразила женщина, напилась и стала рассказывать дальше: — Что было дальше, я просто не в состоянии вам рассказать. Помню, мы считали, что все это несчастный случай. Болезнь, сердечный приступ, кровоизлияние в мозг — ведь такие вещи случаются и с молодыми людьми, так?
Шацкий кивнул. Он пытался слушать, но перед его глазами все время стояла картина порезанных внутренних органов, которые заталкивали в живот вместе с газетами или ватой.
— Но врач сообщил нам правду. А потом мы обнаружили письмо. Ничего такого в нем нет, во всяком случае, для пана. Несколько общих предложений, никаких пояснений, почему она решила уйти. Помню форму каждой буквы, написанной на листке, вырванном из тетрадки по польскому языку. Поначалу большими, с украшениями, буквами «Дорогие» и восклицательный знак. Снизу: «Не беспокойтесь». Точка. «Я люблю вас всех, а Тебя, Папа, больше всего». Точка. «Тебя» и «Папа» с прописной буквы. Закорючка, похожая на знак бесконечности, нарисованная красным фломастером. И последнее предложение: «Встретимся в Нангиджали». Без точки. И в самом конце: «Варшава, 17 сентября 2003 г., время 22:00». Ну совсем как в официальном документе. Даже время имеется.