А большинство дел, которыми занимался прокурор Шацкий, как раз и было результатом бессмысленной агрессии. Злости, которая в какой-то момент материализовалась в форме нападения, изнасилования, убийства, избиения. Откуда это бралось? Из разочарованности, что жизнь такая тяжелая, скучная, не приносящая удовлетворения? Из страха, что через мгновение жизнь способна стать еще тяжелее? Из зависти, что другим живется легче и лучше? Он часто над этим задумывался, но не мог убедительно ответить на вопрос, откуда же берется польское бешенство.
Закупки забрали у него два часа, он был едва жив от усталости. Шацкому казалось, что если бы не тележка, он давно бы упал. Ему было стыдно, что выглядит как все те зомби, со страшным усилием толкающие свои сыры, шампуни, колбасы, освежители для сортира и книжки Дэна Брауна. Ему страшно хотелось бы отличаться от них, почувствовать себя кем-то исключительным, забыть, изменить, влюбить в себя.
И для начала он решил купить себе мороженое со вкусом, который никогда не пробовал: манго и сникерс (блин, ну как шарик мороженого может стоить два с половиной злота, это же почти доллар!). И то, и другое было просто гадостным; Шацкий жалел, что не взял свое любимое лимонное и клубничное.
Он поменялся с Хелей, которая, к счастью, взяла клубничное, и подумал, как здорово иметь детей.
2
Он глядел на Теодора Шацкого, который стоял сбоку и внимательно осматривал принимающих участие в траурной церемонии. Мужчина даже красивый, но сам он в его возрасте выглядел лучше. А потому что имел деньги. Деньги позволяют расслабиться и дают уверенность в себе. Ту силу, которая никогда не будет следовать из красоты или замечательного характера.
Точно так же, как и прокурор, он не прибыл в часовню — а точнее, «предкладбищенский дом» кладбища на Вульце, чтобы попрощаться с Хенриком Теляком. Ему хотелось приглядеться к пришедшим на похороны, а прежде всего — приглядеться к Шацкому. Он сделал несколько шагов вдоль гадкой бетонной стенки, чтобы получше видеть того. Был ли это противник, которого следовало опасаться, или только чиновник, слишком слабый, чтобы стать консультантом или адвокатом?
Нет, на слабого Шацкий похож не был. Напряженный, словно струнка, удивительно хорошо одетый для питающегося от бюджетного пирога. Черный классический костюм шили, похоже, по мерке. Или же его владелец идеально вписался в массовый ассортимент. Вот в этом он сомневался, поскольку на одежде прокурора наверняка были метки «Вулчанки» и «Интермоды», а не «Босса и Зегны». А еще не родился такой, что вписался бы в фасон польских фирм, достаточно было поглядеть на политиков из второго дивизиона по телевизору. К тому же, Шацкий был довольно высоким, он оценивал его где-то на метр восемьдесят пять, и очень худощавый. Для таких было сложно найти даже джинсы подходящего размера, что там уже говорить о подборе костюма из ассортимента, предназначенного, прежде всего, для низеньких толстячков. Сам он шил для себя костюмы по мерке в Берлине, там у него имелся портной, с которым познакомился еще в восьмидесятые годы.
К костюму белая сорочка в тоненькую серую полоску и гладкий графитового цвета галстук. При этом он раздраженно подумал, что галстук выбирала явно не жена, не подозревал он в чиновнице из мэрии избытка вкуса, тем более, что на снимках видел, как она сама ходила. Приятная женщина, но кто-то должен был бы отсоветовать ей при такой фигуре носить штаны-бананы.
— Он был хорошим мужем, любящим отцом, законопослушным гражданином, — бесстрастно декламировал молодой ксёндз. После этих слов мужчина чуть не фыркнул смехом, пришлось откашляться, чтобы скрыть собственный промах. Несколько голов повернулось в его сторону, в том числе и голова Шацкого.
Он поглядел ему прямо в глаза и выдержал взгляд.
У прокурора было моложавое лицо, хотя его красоту мальчишеской назвать было нельзя. Скорее, деликатно-мужской. Мягкость черт нарушали слегка нахмуренные брови и неприятно холодные серые глаза. Это не было лицо часто улыбающегося человека. В июле ему исполнялось тридцать шесть лет, но многие дали бы ему меньше, если бы не густые, совершенно седые волосы. Они контрастировали с черными бровями, придавая ему суровый и слегка беспокоящий вид. Он был идеально монохромным. Только черное, серое и белое, никакой другой цвет композицию не портил. Наконец, не мигая, прокурор несколько отвел взгляд, а мужчина подумал, что этот чиновник не любит компромиссов.