Сотрудники похоронного бюро, несмотря на свои костюмы и перчатки, похожие на рецидивистов, энергично подняли гроб и вынесли его из предкладбищенского дома. Мало кто любил это место. Какое-то безличное, холодное, гадкое характерной некрасивостью современной архитектуры. Ему же нравилось, так как здесь не было слышно вони какой-либо религии. Только коммунальная смерть, никаких тебе обещаний без покрытия. Ему подобное соответствовало. Когда-то он считал, что, как и многие другие, под старость обратится к вере. Ошибался. Во все он был в состоянии уверовать, банальная жизнь частенько заставала его врасплох. Но вот в Бога — никогда.
Участники похорон — не более четырех десятков человек — обернулись в сторону прохода посреди помещения, ожидая выхода членов семьи. За гробом двинулись Ядвига Теляк с сыном; серьезные, но не вызывающие впечатления сломленных отчаянием. Потом какие-то родственники, которых мужчина не распознавал.
Родственники достаточно далекие, Хенрик Теляк был единственным сыном. Несколько приятелей, среди них сотрудники Полиграфекса и Игорь, который глянул на мужчину и незаметно кивнул.
Траурное шествие замыкали лица, которые были для него наиболее интересными. Свидетели смерти Теляка, и не только свидетели, поскольку он был уверен, что один из них — это убийца. Психотерапевт Цезарий Рудский шел рядом с Барбарой Ярчик, за ними двигались Ханна Квятковская и Эузебиуш Каим. С другой стороны прохода за всей четверкой внимательно следил Теодор Шацкий. Когда эти замыкающие две пары прошли мимо, прокурор присоединился к шествию Мужчина встал рядом, и они, плечом к плечу, вышли из предпогребального дома. Мужчина усмехнулся. Ну кто бы подумал, что все мы встретимся у могилы Хенрика Теляка. Все-таки судьба способна быть остроумной. А вот интересно, узнает ли прокурор Теодор Шацкий об участниках траурного кортежа то же, что и он. Думал, что не узнает. Надеялся, что не узнает.
3
Напрасно потерянное время. А чего он ожидал от этих похорон? Что кто-то из них придет в красной рубашонке с надписью «ЭТО Я!»? Шацкий понимал, что это не слишком вежливо, но после выхода из часовни быстро попрощался со вдовой, холодным взглядом окинул четверых подозреваемых и сбежал на стоянку. Идя по бетонированной дорожке он все время чувствовал на себе взгляд пожилого мужчины, не спускавшего с него взгляда в течение всей церемонии. Наверняка, какой-то родственник, размышляющий над тем, кто я такой, — подумал Теодор.
Он сел в автомобиль, вставил ключ в замок зажигания, но двигателя не запустил. Снова ему казалось, будто бы что-то он пропустил. На какой-то миг, там, в часовне, ему казалось, что видит нечто важное. Чувствовал нечто неопределенное, деликатное почесывание в задней части головы. Но в какой момент это с ним случилось? Под самый конец, сразу же после того, как вынесли гроб с телом. Он стоял и был поглощен наблюдающим за ним мужчиной, который, как казалось, боролся с собой, чтобы не усмехнуться. Ему должно было быть около семидесяти, но Шацкому хотелось бы выглядеть так же в его возрасте — словно более красивый брат Роберта Редфорда — да еще иметь возможность покупать такие костюмы. Он искоса глядел на пожилого мужчину, люди поднимались с лавок и медленно шли по центральному проходу — назовем это — нефа. И вот как раз тогда он что-то увидел. Что-то важное.
Он закрыл глаза и положил лоб на руль, пытаясь возвратить то мгновением. Холодный зал, неизвестная ему серьезная музыка, медленно идущие люди. Рудский рядом с Ярчик, за ними Квятковская и Каим. И это вот странное чувство, словно deja vu, неожиданный разряд в нейронах. Почему?
Ничего. Он понятия не имел.
Шацкий выехал со стоянки, своими размерами напоминающей ту, что была перед супермаркетом, свернул в Вуйчицкого и сразу же задержался возле Млочиньского Леска. Здесь он сменил траурный костюм на джинсы и льняную рубашку, налил в ладонь минералки и немного разлохматил себе волосы. Попытался шельмовски усмехнуться боковому зеркальцу. Ужас! Словно немец, притворяющийся, что его смешит польский юмор. Чуточку подумав, он закинул в багажник детское креслице Хельки с заднего сидения, смел с килограмм крошек, соломку от сока в пакетике и обертку от батончика «Милки Уэй». Все с мыслью о том, что, возможно, придется отвезти ее домой.