— Я слушаю, — подогнал тот.
— Я… я… о Боже, я только что вспомнила, — выдавила из себя женщина. — Пан же не думает, будто бы я…
Она разрыдалась.
— Я страшно извиняюсь, — говорила Ярчик, ища платок в сумочке. Шацкий хотел бы подать ей свой, но у него, как на злость, не было. В конце концов, она нашла свой, оттерла глаза и высморкалась. — Мне ужасно стыдно перед паном, — тихо повторила женщина, все время избегая глядеть на прокурора. — Но как тут можно обо всем помнить, когда тут и терапия, и убийство, труп и вообще… Полиция и прокуратура. Из-за всего этого я все время чувствую себя обвиняемой и не могу спать. Даже своему терапевту позвонить боюсь, а кто знает, не замешан ли во все это еще и он сам. Вот и забыла.
— Скажите, пожалуйста, — как можно деликатнее сказал Шацкий, — о чем вы забыли.
— В пятницу вечером, уже после ужина, мы встретились с паном Хенриком в коридоре. Он, случаем, возвращался из туалета, ну а я шла туда по нужде. По-моему, он сказал, что это место его пугает, что у него мурашки по коже. Точно не помню, тогда я много размышляла о терапии, как все пойдет, так что была не совсем внимательна. он говорил, что страшно нервничает, и нет ли у меня чего-нибудь снотворного. Я сказала, что могу предложить ему таблетку.
Шацкий прервал Ярчик движением руки.
— И вместо того, чтобы дать ему таблетку или пару, пани отдала весь запас препарата, к которому у вас зависимость? Не понимаю. Зачем?
— У меня были две.
— Таблетки?
— Бутылочки. Одну я бросила в чемодан, когда выходила из дома, а вторая была в косметичке. Я не вынимала ее оттуда после командировки в Ганновере, где была на ярмарке игрушек. Мне показалось, что глупо будет давать одну таблетку, если могу целую бутылочку. И мы договорились, что пан Хенрик отдаст мне лекарство перед отъездом.
— И много там было?
— Половина упаковки или чуточку меньше. Штук около двадцати.
Шацкий почувствовал в кармане вибрацию телефона. Снова эсэмэска. Перед тем он написал Монике, что с удовольствием выпьет с ней чашечку в четыре часа, но при условии, что та позволит ему хвалить свои одежки. Интересно, что там она написала в ответ.
— А в субботу пани не боялась, что пан Теляк сможет воспользоваться вашими же таблетками, чтобы покончить с собой?
Женщина закусила губу.
— Об этом я не подумала.
Шацкий взял открытую папку с материалами дела и прочитал: «И вот я подумала, быть может, кто-то оказал ему услугу, потому что, честное слово, нет, видно, миров, где пану Хенрику могло быть хуже, чем здесь».
— Это ваши слова, — сказал он.
— Но я не помню такого, чтобы они были в протоколе, — выпалила та, глядя прокурору в глаза.
Шацкий улыбнулся.
— Вы правы, я прочитал собственную заметку. Что вовсе не отменяет факта, что это ваши слова. Тут же в голову приходит вопрос, не произошла ли вся описанная пани ситуация не в пятницу, а в субботу. И, случаем, не дали ли вы пану Теляку больше таблеток, чем было нужно, чтобы — назовем это деликатно — дать ему выбор.
— Ну конечно же — нет! — подняла та голос. — Это подлые инсинуации.
На эти слова Шацкий не отреагировал.
— Надвигается вопрос, почему в ходе предыдущего допроса вы не упомянули о ночном разговоре с паном Теляком. Лично я подобное бы запомнил.
Женщина опустила голову, опираясь лбом на кончики пальцев.
— Не знаю. Я не могу этого объяснить, — тихо произнесла она. — Честное слово, не могу.
Шацкий воспользовался ситуацией, чтобы незаметно глянуть на дисплей телефона. «В таком случае бегу переодеться. Довстре 4 в Шп. Мо».
— Поверьте, сейчас я говорю правду, — прошептала Ярчик. — Зачем мне было бы лгать?
Мне и самому хотелось бы это знать, — подумал Шацкий.
— Этот вот вопрос может показаться пани странным, но где вы воспитывались в детстве.
Ярчик подняла голову и удивленно глянула на хозяина кабинета.
— Здесь, в Варшаве, но мои родители из Лодзи.
— А в каком районе?
— В Центре, неподалеку от комендатуры на Вильчей. Но когда мне исполнилось двадцать пять, я перебралась в Гродзиско. Уже лет и лет.
После этого Шацкий слегка наклонился к женщине. Ему не хотелось, чтобы та отвела взгляд, когда он будет задавать следующий вопрос.
— Говорит ли пани что-нибудь имя Камиль Сосновский?
Ярчик не спустила глаз. Не моргнула. Не наморщила лба.
— Нет, — коротко ответила она. — Кто это?
— Неудачник. Ладно, это неважно.
Ханна Квятковская выглядела намного лучше, чем неделю назад, не была она и столь дерганой. Возможно, ее паршивое состояние не было вызвано не неврозом, а только лишь психотерапией выходного дня, законченной нахождением останков Хенрика Теляка. Сейчас она казалась особой энергичной и довольной жизнью. И, благодаря этому, привлекательность ее увеличилась. Шацкий подумал, что объективно она значительно красивее Моники, хотя и старше на восемь лет. На несущественные вопросы, которые он задавал, чтобы раскрутить беседу, женщина отвечала коротко и по делу. Один раз она даже позволила себе пошутить, но Шацкий не отреагировал. Больше уже не пыталась. Оказалось, что Лешек таки прав, и что Квятковская росла неподалеку от площади Конституции, хотя сейчас проживала на Грохове, неподалеку от площади Шембека. Шацкому хотелось спросить, не чувствует ли она себя ссыльной, как он сам, но от этого намерения отказался. Вместо этого он спросил у нее про Камиля Сосновского. Немного подумав, женщина заявила, что такой ей не известен. И ей не хотелось знать, почему прокурора это интересует.