— Я тебе в эмалированную налила. А то переколотишь все кружки в доме, потом в горсти́ чай заваривать? — она говорила с некоторым раздражением, совершенно неискренним. Но мне было наплевать, я слышал чувства, а не слова, и в них не было ничего, кроме жгучего желания рвануть домой. Хотя нет, слова тоже слышал. И одну из любимых Кирюхиных присказок про «заварить в горсти́» не упустил.
— Спасибо, мать. Сейчас, малость отойду — и помчим, клянусь. У самого сердце того и гляди выскочит и пешком домой рванёт. Хотя какое там пешком? Галопом, аллюром «три креста», — кивнул я благодарно, принимая кружку. И тут же ставя её от греха на столешницу.
— Давай-ка, Петля, укольчик сделаем. Ты — мне, я — тебе, так у вас, буржуев недорезанных, говорят? — улыбнулась она хитро.
— Я, Тань, хрен знает, как тут и что говорят, я тут впервые, — честно признался я.
Все образы, проявившиеся в памяти, пока восприниматься отказывались. Частью из-за большого объёма информации, частью — из-за полнейшей невероятности и невозможности. И каждое новое событие и воспоминание будто ещё дальше откладывало момент полного воссоединение прошлого и настоящего.
— Давно, давно я брудершафта не пил, — потёр я театральным жестом руки, наблюдая за её приготовлениями ведьминой кухни, пока она набирала из разных пузырьков в два шприца снадобья, снова шевеля губами, не то проговаривая рецепт и дозировку, не то усиливая состав наговорными словами.
И тут сперва удивился, заметив, как удачно совместились во фразе и жесте образы штабс-капитана артиллерии и бесовского кота. Потом порадовался тому, что в этой памяти тексты романа и пьесы были почти такими же, как и в предыдущих. А потом изумился ещё сильнее, вспомнив, что здесь Михаилу Афанасьевичу довелось создать гораздо больше. И собрание сочинений его у меня дома, на полке одного из книжных шкафов, насчитывало не пять и даже не десять томов. Хоть и было в привычном по прошлым памятям оформлении — чёрная кожа, золотой автограф Мастера на обложках и рукописные цифры — порядковые номера томов — на корешках.
— Мне, Миша, надо здоровье беречь. У меня дети, — проговорила Таня, сосредоточенно глядя на пузырёк воздуха, выталкиваемый поршнем из поднятого иглой вверх шприца.
— Какие дети? — да, в части идиотских вопросов я продолжал удерживать уверенное первенство.
— Не знаю точно, — не меняя выражения лица и не сводя глаз с иглы, отозвалась она, — по фоткам в телефоне не очень понятно. Там вперемежку все: наши, ваши…
— Ты мне в следующий раз ёмкость к столу приклей, наверное. Или в руки вбинтуй, — виновато сказал я, глядя на эмалированную кружку, что обиженно звякнула о пол и укатилась под стол.
— Руку давай, калика перехожая, — буркнула Таня, скрывая радость и счастье за напускной суровостью.
— Да на, ведьма лесная, чекистский выкормыш, — не остался в долгу я. И рассмеялись мы совершенно одинаково. Как тогда, на крошечном пляжике, чуть ниже того места, где в Волгу впадала Тьма.
После уколов стало полегче. Будто в шприце сидел какой-то архивариус или библиотекарь, который, попав в кровь, первым долгом отправился наводить порядок в фондах. Бросив напоследок через плечо недовольно: «ближайшие пару часов не входить!». И воспоминания будто остались за закрытой дверью. И пока химико-гомеопатический колдун-специалист наводил там красоту, мы с Таней ходили по дому, как по музею: смотрели, но ничего не трогали.
Дом был живым. Не «обитаемым», а именно живым. Холодный туалет в сенях оказался вполне тёплым, даже с горячей водой. Нашлась и ванна с душевой кабиной. А на подворье был сооружён целый детский уголок. И, судя по размерам, рассчитанный на много детей сразу. Потёртые перекладины качелей и бортики песочницы говорили о том, что уголок не только не был тесен и весна жизни в нём цвела постоянно. Великие чуда, вершины любви здесь явно чувствовали себя великолепно. А следы починки кое-где говорили о том, что детки были талантливыми, все в отцов: могли и лом погнуть, и цепи порвать, и след в истории оставить. Об этом сообщали кривовато вырезанные на скамейках и песочницах имена. «ПЕТR», где последняя буква была зачеркнута и вырезана рядом правильно: «Я». Коля. Киря. Таня. Света.