Но от пояснений мне легче не стало. Потому что тяжело было не от того, что я не знал по имени того, кто возглавил ОГПУ после Железного Феликса.
— Он велел никому не говорить. Ни слова, ни намёка. Отчёты забрал с собой, засекретил так, что ни Глеб Иванович, ни Александр Васильевич никогда больше на этот счёт со мной даже не заговаривали. До тех пор, пока живы были… В каждом из переходов.
Кажется, не обратил внимание на мелькавшие фамилии и очень неожиданные факты из отечественной истории только кот. Вернее, из историй. Таких разных.
Таня убирала со стола, не обратив, кажется, внимания на то, что на моей тарелке ещё оставалась еда. Она точно знала, что ни я, ни Кирюха никогда так не поступали. Оставить не съеденное — обидеть хозяина дома. Или показать, что ты зажрался. И, наверное, она точно так же знала о том, что сказки бабули-генерала-лейтенанта отшибали аппетит похлеще отравления тяжёлыми металлами. Или так же.
— Может, спросить чего хочешь, внучок? А то чего-то разболталась баушка по-стариковски, ё-моё, — сейчас голос её звучал поживее. Гораздо живее того, каким она скупо, но как-то удивительно наглядно описывала Москву после ядерного апокалипсиса. Бомбардировка? Теракт? Что могло убить столицу в том двадцать восьмом году? Какая разница… Нас же там, слава Богу, нет.
— Два вопроса, баб Дунь, — отпив, проговорил я. Наврав, конечно, потому что вопросов было миллион. Или два. Ну, округлил.
— Давай с первого, — она не пошевелилась, кажется, но кот сорвался с её колен и пропал. Снова не издав ни звука.
— Почему Серёжа на въезде назвал тебя Евдокией Петровной?
Ну, с какого-то же нужно было начать? Этот просто сверху лежал.
— Потому что в этом доме в этом посёлке вот уже четвёртый десяток лет проживает Гневышева Евдокия Петровна, почётный ведомственный пенсионер, орденоносец. А лет двадцать тому приехала к ней правнучка, Голубева Татьяна Павловна, — с интересом глядя на меня, ответила баба Яга.
— Я Светкину фамилию взяла, Миш. Она первая мне на ум пришла. А теперь я, получается, и её память… храню, — объяснила Таня. Судорожно вздохнув на последних словах.
Очень хорошо. Мёртвый Миха Петля, угоревший и отравившийся аконитом и белладонной. Утопленница Таня, носившая фамилию мёртвой Светы. И глядевшая на нас с живым интересом неоднократно покойная товарищ генерал-лейтенант. Мёртвая по меньшей мере двадцать один раз.
— Я второй вопрос как же, Мишаня? — спросила она.
— Чего ты не успела, баба Дуня? Что задумала? Зачем тебе я?
Глава 4
Варианты прошлого
— Глянь-ка на него, Тань, — хмыкнула неожиданно старуха. — Гуманитарий, видно по нему. Обещал один вопрос, а всадил три, как очередью, с отсечкой на три патрона. И, главное, всеми тремя попал. Нет, зря я на Петелиных грешила, молодцы! Ну, или наша всё-таки порода.
Она смотрела на меня так, будто я преподнёс ей очень ценный и дорогой подарок. А я на неё — с той самой вечной, привычной и узнаваемой маской Михи Петли. Которую наконец-то впервые за это утро получилось надеть.
— Он очень умный, баб Дунь! — вступилась за меня неожиданно Танюха. — Кирюшка всегда говорил, что Петля — голова.
Упомянутая голова перевела на неё глаза. Этого варианта имени лучшего друга я не слышал очень давно. Ровно столько, сколько не видел его невесту. Называть его Кирюшей или Кирюшкой могли только родители. И она, Таня.
— Так я ж и не спорю, милая моя. Умный. И неторопливый. Ты, Мишаня, никогда не думал свой цирк с конями бросить и пойти Родине послужить? — последний вопрос прозвучал давешним металлическим голосом. Который как-то не «бился» с задорными молодыми искорками в старых льдисто-серых глазах.