— Меня пан Вацлав за три месяца вывел из отдела. Говорил, что не верит ни тем, кто подписывал бумаги на Женевском озере, на той вилле, ни тем, кто очень хотел бы вместо них их подписывать там. Всё про пророчества какие-то восточные толковал. Он уж болел тогда, сильно. И травили, видимо, тоже сильно, не щадя, как врага революции. Благодаря ему одному я и выжила. А те, кто меня перевёз и печку в доме сложил нужным образом из нужных, тех самых камней и металлов, что со мной вместе с Милютинского переулка вывезли… Они под баней лежат там. Баню-то после новую поставили, старая сгорела в тот год.
Если бы у горечи и боли были глаза — они были бы именно такими, водянисто-серыми, как ледяное крошево на чёрной, непроглядно чёрной реке. Реке Времени. На дне которой ох как много того, о чём нельзя знать и не хочется помнить. Если голограммы двух моих памятей хранили столько, то о тайнах бабы Яги страшно было даже пробовать догадаться. А сама она сейчас была похожа именно на Ягу: нос будто острее стал, волосы выбились из-под серого платка, пальцы плясали на кружке с горнистом. Который продолжал дудеть в свою трубу на год революции.
— А к твоим вопросам если, Мишаня… — вздрогнув, она будто вернулась откуда-то из глубины собственной памяти. Собственных памятей, множества, где одна была хуже другой. — По порядку отвечу. Не успела я, Миша, понять вовремя то, о чём вчера речь шла. То, что Таня поняла быстрее меня. Что не фанатичная вера, не драконья жадность, не тяга к власти и уж точно не жажда мести должны вести людей в прошлом, настоящем и будущем. Задумала я исправить одну-единственную ошибку свою. А ты мне для того, чтобы попросить тебя о помощи. А как уж выйдет — одному Богу известно.
Товарищ генерал-лейтенант поставила на стол чашку, которая предательски звякнула. И перекрестилась, подняв глаза к иконам в красном углу. Я их только сейчас почему-то заметил. И вздрогнул. Потому что узнал. Такие же нашлись под белым столичным гостем, в тайнике Авдотьи Романовны. Или те же самые?
Тишину, которую лично я, Миха Петля, нарушить почему-то отчаянно боялся, а женщины, старая и молодая, просто хранили, глядя с одинаковыми светлыми лицами на лики икон, прервал кот. В свойственной ему манере, он вышел с независимым видом из-под стола и направился в сторону коридора, явно по делам исключительной важности. По пути обернувшись, полоснув по мне взглядом огненно-оранжевых глаз и сообщив:
— Мля-а-а-а!
И я, что характерно, снова был с ним безоговорочно согласен.
— Тьфу, ё-моё, опять ты, чёрная морда! А ну пшёл прочь, паук-птицеед! — словно опомнившись, прикрикнула на него бабка.
Кот отвернул голову, задрал хвост, будто демонстрируя, где именно он видал всех и каждого с их советами и командами, и величаво отбыл во мрак коридора. С одной стороны непоправимо нарушив затянувшуюся торжественную паузу. А с другой — дав понять, что жизнь продолжается. Идёт. Вот как он сам, например.
— Вот как-то так, Мишаня. С ответом не тороплю, породу вашу петелинскую помню. Но не затягивай, прошу. Баушка старенькая, может, не ровен час, и дуба врезать. И тогда на могилке тебя один Кощей, тварь такая, будет встречать, — сообщила Авдотья-Евдокия Круглова-Гневышева.
— Прости, баб Дунь, за нескромный вопрос… А ты в каком году родилась? — удивил я вопросом даже себя самого. Но на этот раз лежал сверху именно этот.
— В девяносто восьмом, Миш. В одна тысяча восемьсот девяносто восьмом, — размеренно ответила она, не обидевшись на очередное хамство нахала-правнука.
— Мама говорила, ты в революцию маленькая была, — теперь о стол звякнула моя чашка-бокал, да звонко так.
— Мама говорила то, что ей её мама говорила. А той уже я. А я, милый мой, правду-то не всегда могла себе позволить рассказать. Даже почти никогда, скорее. Это только в последние годы получше стало. Домишко вот Родина подарила, сторожат баушку волки лютые в лесу дремучем. Глядеть глядят, а слушать — не слушают. Ну, то есть когда приглашают — тогда слушают, а постоянное наблюдение только визуальное. И то с вежливого вполне расстояния. Так, чтоб если сесть с умом, и по губам не прочитать ничего, — пояснила она.
— А приборы, которые со стекла по вибрации считывают? — блеснул я знаниями из книг и фильмов.
— А против тех приборов есть стеклопакеты в несколько камер с напылением с внешней стороны, да с инертными газами внутри. Покрытия стен, которые вибрацию гасят. Рамы специальной конструкции. Про которые в книжках про шпионов не напишут, — хмыкнула она в ответ. Зря я взялся блистать в генерал-лейтенанта, конечно. Опрометчивый поступок, не наш, не петелинский.