— А у тебя, баб Дунь, телефон тут имеется? Хотя да, откуда тут, в лесу дремучем… только если Юстас Алексу звонить соберётся, — смутился я.
— Ну ты совсем-то жути не нагоняй, внучок! — развеселилась вдруг товарищ Круглова. — Казематы и пытошные у нас в другом конце посёлка, а тут вполне себе ловит даже мобильник. Я же при тебе Тане звонила!
Макаться носом в лужу было тоже непривычно. Но если в этой реальности фирменная петелинская душность-дотошность должна была поменяться на родителей — так тому и быть, я спорить не собирался.
— Виноват, туплю, действительно. Тогда последний вопрос. Нет, пожалуй, всё-таки, предпоследний. Если я «попадаю» или перехожу, как ты говоришь, в своё собственное детство — каким боком я оттуда исправлю твою ошибку, до которой мне по вашему временному лучу лет сто влево, да всё лесом? — как-то удалось собраться мне.
— И снова хороший вопрос. Так пока отвечу: есть возможность. Мы тут втроём не только в домино дулись, — многозначительно склонила набок голову Яга. А Таня замерла настороженно, будто боясь пошевелиться. Чтобы не спугнуть Петлю. Того единственного, кто мог воскресить её Кирюшку. Пусть и не в этой жизни.
— Допустим и это. И тогда последний самый вопрос. Какова вероятность того, что в том твоём новом светлом будущем точно будут живы все те, кто жив в этом нашем безрадостном настоящем? — это интересовало меня гораздо сильнее всех предыдущих тем.
— Душишь, Петля, — прищурилась она в ответ. И отпила чаю, или чего там ей Танюха подливала такого ароматного. — Но и этот вопрос верный, нужный. И на него правду отвечу. Володька восемьдесят девять дал на то, что будут живы Лена с Петей, ты, Таня и Кирилл.
— Мой сын? — а вот в моём голосе оттенки снова исчезли.
— Восемьдесят два, Миша. Правда, в том, что родит тебе его маникюрша твоя блудливая, вероятности меньше шестидесяти процентов.
Глава 5
Ход конем
Я всё-таки выронил раритетный фарфор. Но, как не так давно у курсантиков, мышечная память опередила оперативную. У самого паркета под чашкой оказалась моя босая правая нога, погасив скорость падения. Сувенир, мечта музея НКВД, был спасён. Но про моё внутреннее состояние я так сказать не мог.
Не Алина? Света? Моей женой и матерью Петьки может стать она? И Кирюха будет жив? И для этого нужно всего-то ничего: съездить да выспаться на старой печке под неслышный свист хитровыдуманного дырявого чайника⁈
— Мне надо подумать, — киношная фраза выкатилась изо рта сама собой, когда я наклонился, чтобы поднять с пола бокал.
Он лежал, гордо глядя на меня щитом, мечом, серпом и молотом. Лужица и несколько брызг крепкой заварки были почти не видны на тёмном старом паркете. Слева Таня протянула несколько бумажных полотенец. Я не слышал, как она отрывала их от рулона. Которого тоже не видел. Я смотрел на чашку и брызги вокруг. И пытался понять значение этого знака. Мы победим? Система упадёт? Или так же, как эти брызги, на фото рядом с чёрно-белой криминалистической линейкой будут капли чьей-то крови? Чья голова будет на снимке вместо бокала?
Не дождавшись от меня действий, Таня сама протёрла пол и подняла чашку. От которой я не мог отвести глаз, продолжая смотреть за ней, пока она не заняла место на столе. И продолжая искать объяснения образам. Воскрешение? Чудесное спасение? Или победа несокрушимой организации?
— Не гони коней, Мишаня. И не думай себе лишнего. Это я не к тому, что и кроме тебя есть, кому подумать. Хотя, пожалуй, и к этому тоже, — кажется, тут была пауза. Или только померещилась? — В любом случае, я тебя с ответом не тороплю. Без тебя у нас ничего не выйдет. И не в том я, сам понимаешь, положении, чтобы тебе руки крутить, и не только руки. Я слишком долго живу, милый мой. И только под конец, под занавес, как говорил Александр Николаевич, поняла, что правду и впрямь говорить легко и приятно…
Моя голова крутанулась в её сторону так, что чуть шею не свело. Потому что слово «занавес» прозвучало с какими-то невероятными тактом и протяжностью, как в устах старых артистов. А бессмертную фразу о правде, пусть и очень спорную для многих, знали, наверное все.