Я снял джинсы, футболку и трусы, сложив всё аккуратно на краю лавки. Подхватил верхнюю простыню из стопки лежавших на другом краю. Большая оказалась, не полотенце, каким только срам прикрыть, с большим разрезом на бедре. Обернулся по-римски, оглядел стены, нашёл на правой, у самого входа в парную, вешалку с крючками, на которых висели войлочные банные шапки, всякие. Подошёл и присмотрелся. Отдельно порадовавшись тому, что пусть не критическое, но хотя бы оценочное мышление, кажется, начинало функционировать. Выбрал одну из серого войлока, что формой напоминала папаху, да ещё с красной лентой наискосок. Натянул, став, наверное, похожим на патриция, что спёр головной убор у Чапаева, и шагнул в дверной проём. Опасливо согнувшись едва ли не вдвое, потому что, надевая шапку, ощутил, что шишка налилась хорошая, большая. Как и вправду только дом не уронил?
Внутри было тускло и сухо, но жар стоял такой, что аж зябко стало. Так бывает, когда в сильно натопленную баню сухим в первый раз входишь. Правда, насчёт «натопленной» оставались сомнения. Тут, наверное, ТЭНы работали, а не дрова. Дымком, привычным и ожидаемым, не пахло. Вообще ничем не пахло, ни травами, ни квасом, ни пивом, каким так любил поддавать Кирюха. Он вообще его любил. И поддавать тоже. Они, бывало, лаялись на этот счёт с Танькой. Но каждый раз ссора заканчивалась обниманиями, поцелуями и смехом. Как у нас со Светой, только без ссоры.
Резонно решив не лезть сразу на верхний полОк, сел на первый ярус. Осмотр помещения показал, что смотреть тут особо и не на что: комнатка едва ли не меньше предбанника, ни печки, ни трубы. Даже ошпариться не обо что. А, нет, вон, в углу что-то типа каменки стоит. Но, кажется, электрическое. Значит, шутила бабка, когда опасалась, что электропривод сидения её «дёрнет», пользуется дарами прогресса. А вот интересно, там, в сказках, было, вроде: «накормить, напоить, в бане попарить». И я с детства удивлялся — какой дурак на сытое брюхо париться ходит? Тогда ещё не зная, что «сказка — ложь, да в ней намёк». Интересно, а сейчас какой именно? И какой урок должен буду вынести я, очень условно говоря «добрый» молодец, из всей этой заварухи? Ну, если меня сегодня не сожрут, конечно…
Дверь в парную открылась, чуть слышно скрипнув. Я сидел, уперев локти на колени, и лишь чуть повернул голову. Увидев, как в парную проскользнули две светлых тени.
— Ну как тут? — деловито осведомилась баба Дуня, шустро взлетая сразу на второй полОк, правее меня, ближе в тому, что напоминало каменку.
— Нормально, — вежливо ответил я.
— Танюх, как на второй заход пойдём, захвати третий сбор, чтоб поддать. Зябко что-то, — и товарищ генерал-лейтенант изволила поёжиться под простынёй. И поправить шапку из серого и белого войлока, по форме напоминавшую царскую корону.
Таня только кивнула. Она сидела слева от меня, ближе к выходу. В такой же белой простыне и самом обычном банном колпаке, без изысков. С закрытыми глазами.
Мы посидели какое-то время и вышли, оставив бабку, что сварливо велела «плотнее дверь-то прикрывать, чай, не в городе у себя!». В предбанничке обнаружился складной столик с, преимущественно, напитками и какими-то нарезанными овощами.
— Давно её знаешь? — задал я Тане вопрос, который мне почему-то показался самым важным. Или тем, задать который было проще всего.
— Двадцать первый год. Она меня спасла тогда, Миш.
Таня, которую я помнил совсем другой, склонилась над столиком, вытащила откуда-то из-под него графинчик. Кивнула мне вопросительно, но реакции не дождалась. «Начислила», как Кирюха говорил, «по писярику».
— Я очень долго ждала тебя, Петля. Я не знаю, чем дело кончится, и что скажет баба Дуня. Но я всё это время верю. Верила, верила, верю… Эта вера — всё, что у меня есть. А ещё память, Миша. Но этого мало, очень мало. За добрую память!
Она выпила, поставив рюмку на столик. И не подумав о том, чтобы чем-то закусить. А в глазах её я увидел злые бессильные слёзы. И капельку надежды. Которую смог разглядеть исключительно чудом. Очередным за сегодня.
После того, как Миха Петля позвонил тогда и сказал хрипло: «Всё, Танюх. Спокойно он спит теперь. Выдыхай и ты», она вышла на улицу. Не взяв телефона. Не взяв паспорта и денег, и даже одевшись-то, кажется, чисто автоматически. Они тогда жили на Заволжском. Вернее, уже не они.
— Я прошла по «Мусоргского», мимо своей школы, мимо садика. И как-то так поняла вдруг, что обратно ничего не вернуть. Ни садик, ни школу, ни… его… Прошла сквер, набережную. И вышла на мост…