— Понял, Тань, понял. Ещё девятнадцать попыток осталось. И я обещаю, что всё сделаю, что она скажет, чтобы найти ту нитку, тот вариант, где наши дети будут вместе к поступлению готовиться. А мы с Кирюхой будем вас с ними к морю возить. И домой возвращаться с работы будем с радостью, а не…
— Тише, Миш, тише, — она положила свою ладонь на мою. И я только сейчас заметил, что в сжавшемся правом кулаке оказалась вилка. Теперь загнутая петлёй. Символично.
— Я готов, Танюш. Скажи бабушке, что Петля подбил бабки, написал завещание и готов ехать спать на печке.
— Хорошо, Миша. Спасибо тебе. И за цветы… и вообще. Я по тем временам, когда вы с Кирюшкой домой торопились, очень скучаю. Хоть и приходилось нам со Светкой в перерывах между идиллией вам бульончики-котлетки в горбольницу носить, — она не убирала ладонь. И смотрела мне прямо в глаза. Но говорила точно не со мной.
— Рано благодарить, Тань. Пока рано. Но ты моё слово знаешь. Так что прорвёмся! Выше нос, Та-ню-ха! — фраза про выше нос и прорвёмся была Кирюхина. И произнёс я её имя раздельно, как и он, его тоном. Так, как сам не слышал двадцать с лишним лет.
— Душишь, Петля! — она вздрогнула, как от близкого выстрела, но ответила его же присказкой. И голос был похож.
— На том стоим, Тань. На том стоим.
Она осталась, я вышел первым. Дошёл неспешно по проспекту до Разинской набережной. И пошёл по берегу великой русской реки, вниз по течению. Думая об очень разных вещах. В том числе о том, что возможность двигаться по течению, хоть реки, хоть жизни, хоть Времени, выдаётся не каждому. И о том, что идти против течения — совсем не то же самое, что плеваться против ветра. И что история хранит память в основном именно о тех, кто не боялся двигаться вразрез массам. И Времени.
Стоя, положив локти на бетонный парапет смотровой площадки, я смотрел на льдины. Те, что поменьше, кружились и норовили обогнать крупные, неторопливые. Которые плыли величаво и неспешно. Но поднимали треск и хруст, ломая и сминая края друг другу. Цепляя берег. Разгоняя мелких, не замечая их. Передо мной Тверца впадала в Волгу. И на ней, кажется, ещё стоял лёд. Справа на противоположном берегу высилась колоколенка Свято-Екатерининского монастыря. Слева шумел вдалеке новый мост. Прямо виднелась золотая маковка Успенского собора над зелёным куполом. Подумалось о том, что товарищ прабабушка, преставившаяся в день Успения Пресвятой Богородицы — это тоже символично. Как и кот, которому почти полтысячи лет. Как и эта река, что течёт здесь целую вечность. И пусть на ней ставили плотины, затапливая деревни и посёлки, и пусть её притоки и сама она не раз прокладывала новые русла, извиваясь петлями. Но текла всегда в одном и том же направлении. Хорошо ей.
Философские размышления прервала старая Нокия, не то сердито, не то настоятельно откашлявшись из-за пазухи.
«Gde vsegda 1800» — сообщил экран. Бабушка была лаконична, как эпитафия. Я посмотрел на часы. Таня, наверное, уже успела добраться и доложить, пока я гулял и стоял, проветривая уставший адронный коллайдер. Пожалуй, пора и мне домой.
Вечером следующего дня Рома прикатил меня на кладбище. Подумав, я решил, что это место больше любых других подходило под определение «то, где мы всегда встречались с Авдотьей Романовной».
Дошёл сперва до Кирюхи. Как обычно, оставив на граните открытую «маленькую» под кусочком ржаного. А на соседней светлой цветочнице — две белых розы. Я, как и раньше, знал, что под землёй тут никого нет. Но теперь совершенно точно знал, где именно есть.
Прошёл мимо молчаливых крестов и плит, мимо венков на свежих холмиках. И неторопливо, как раз в районе восемнадцати ноль-нуль, как говорил Иваныч, направился к той части, где, как теперь тоже совершенно был уверен, находилась ещё одна пустая могила.
— Молодой человек! Вы не поможете? — хрипловатый старческий голос, даже, я бы сказал, дряхлый, прозвучавший в кладбищенских сумерках, мог бы и напугать, пожалуй.
Я повернулся на звук. Там стояла высокая сухонькая старушка в каком-то замызганном длинном пуховике и сером платке. Очень похожем на тот, в каком я впервые увидел прабабушку.
— Чем могу быть полезен? — подойдя, уточнил я. Почему-то сбившись на старомодный язык.
— Там, видите ли, ветка упала на оградку. Никак не могу сдвинуть, — расстроенно объяснила она. И приняла предложенный мною локоть, вполне по-дворянски склонив голову, обозначив благодарность. А я смотрел на её следы, что вели с той стороны, от края кладбища. Только в одну сторону вели, сюда.