Когда расселись обратно по коралловым шезлонгам, неожиданным в древнем склепе, как, впрочем, и всё остальное, помолчали ещё некоторое время. Будто давая возможность улечься, чуть успокоиться тому цунами чужих эмоций. Которым, как я был совершенно уверен, нельзя было не сочувствовать, не сопереживать. При всей так долго культивируемой фирменной Петелинской душности.
— Дед Володя, сколько по статистике требуется переносов для выполнения подобного задания при моём опыте? — от звука моего голоса не вздрогнули в могиле, кажется, только стены. И я.
— От пяти до девяти, Миша, — через некоторое время отозвался старик, сжимавший обеими руками бороду. Смотревший на мёртвый неподвижный свет кемпингового фонаря на столике.
Желтовато-оранжевый, такой свет обычно называют тёплым. Могу сказать с уверенностью: в этом ничего тёплого не было. Хотя, чего я хотел, сидя в склепе, среди покойников? Пусть и говорящих. Тем более говорящих.
— Нормальный расклад. Два шанса при хреновом сценарии. В два раза лучше, чем ничего, бабуль. Выше нос, прорвёмся, — начиналась эта фраза без уверенности. Наина Иосифовна из театрального кружка вряд ли была бы довольна. Но вот завершить удалось вполне убедительно. И я увидел, как поднимается подбородок и расправляются плечи товарища прабабушки.
— Не передумал, что ли, внучок? — уточнила она каким-то скрипучим тоном, утирая последние слёзы невесть откуда взявшимся платочком. Кажется, даже кружевным.
— Я, бабуль, обычно очень много чего передумываю. Но только до того, как говорю. И я уже сказал: «готов!». Пионером не был, разминулись мы с пионерией, но зато потом жизнь долго и крайне убедительно учила меня отвечать за свои слова. Так что отставить сомнения, товарищ Круглова!
А тут последняя фраза прямо удалась. Спины стали прямее, а взгляды — острее у всей троицы.
— Ну сокол! Орёл! Я б с тобой в разведку пошёл! — дед Володя аж в ладоши хлопнул.
— На Наполеона? — улыбнулся я. Почувствовав, что теперь можно было и пошутить. И даже, пожалуй, нужно.
— Да хоть на Андреаса фон Фельфена, — весело воскликнул старик. — Такие, брат, в любую пору нужны были, на вес золота, да кабы не дороже. Чтоб не дуриком в атаку бросаться, народ тыщами губя, но и не тянуть лишку кота за…
То, с каким тревожным видом он заозирался вокруг, давало понять, что репутация у Кощея была сомнительной не только среди меня.
— Гуляет он, не слышит тебя, не дрейфь, Вовка, — со смехом успокоила оглядывавшегося старика баба Дуня. — Они, Миша, тоже не ладят. С тех пор, как Володя предложил Кошу кастрировать в тридцать восьмом, чтобы возможных случайных мутаций среди московских кошек избежать.
— Ну-у-у, как так можно⁈ Это же не по-товарищески! — вполне искренне возмутился я.
И вслед за этой репликой в древних стенах рассмеялись уже мы все вчетвером.
Перед самым выходом, говоря романтически — когда старики уже собирались отвалить камень пещеры Иосифа Аримафейского, баба Фрося протянула мне пузырёк тёмного стекла. Я удивлённо поднял на неё глаза.
— Ты ж причастился малость святых даров-то, — пояснила она. А я вздрогнул. Видимо, библейские настроения распространялись здесь, в склепе, даже на героических чекистов. — Нам не с руки, чтоб тебя что-то отвлекало от основной задачи.
Я послушно откупорил старинного аптечного вида скляночку с притёртой стеклянной пробкой, какие, кажется, только в музеях видал, и хлебнул. По телу будто искры пробежали, и я, по-моему, даже их видел. Волосы, по крайней мере, точно встали дыбом.
— Ого, — только и смог вымолвить Миха Петля, когда воздух проник в лёгкие и вылетел из них. Пахнувший, кажется, кофе, хвоей и какими-то травами, опознать которые я не мог.
— Ого-го! — гордо подтвердила вторая старуха, точно так же, как и первая, после того, как отпоила меня чем-то вслед за посещением адской парилки. Видимо, это была фирменная присказка бабы Фроси, которую озвучила тогда баба Дуня. А «ого!», наверное, говорил любой из тех, кому довелось испробовать её зелий.
— Вам, Евфросиния Павловна, можно очень неплохие деньги зарабатывать в фармакологии, — искренне заявил я, прислушиваясь к собственным ощущениям. Нет, глоток-другой крепкого совершенно точно не лишил бы меня способностей к прямохождению или логическому мышлению. Но старая привычка контролировать и тело, и мысли, показывала, что любимый напиток Черчилля пропал впустую. Голова была совершенно ясная, а выдыхал я исключительно безалкогольные пары́.