Мы поднялись по ступеньками на два пролёта. Тёмно-зелёное ковровое покрытие, лежавшее на ступенях и в коридоре, скрадывало звуки шагов, и я даже обернулся проверить, не один ли иду этим полутёмным коридором. Но Таня шла следом, неся в левой руке свой рюкзачок, с которым выбралась из леса. А в правой — ключ-карту, на которую смотрела с недоумением.
— Смотри, — показал я, — просто прикладываешь вот тут, над ручкой. Лампочка моргнёт зелёным — открыто.
Замок щёлкнул негромко, я повернул бронзовую трубку и открыл дверь.
— Вот тут, видишь? Карточку вставляешь — свет загорается в номере, — засунул я пластиковый прямоугольничек в специальный кармашек над выключателем.
Таня проделала те же движения со своей дверью и за ней.
— Спокойной ночи, Миш, — неуверенно сказала она из номера, не решаясь закрыть дверь.
— Доброй ночи, Тань, — кивнул я. — В шесть постучусь, позавтракаем и рванём.
— Хорошо, — донеслось из-за двери, которая закрывалась очень медленно.
Я принял душ и почистил зубы. Раз уж кому-то там было угодно сделать так, чтобы блага и удобства покинули нас, ну, или мы их, чуть позже — грех пренебрегать. Завтра, наверное, полдня будем гробиться по снегу на машине, потом ещё несколько часов ковылять от того места, где встанет на прикол Рома, до деревни. А там из удобств — только печка, почитай. Баня по-чёрному, холодный санузел в сенях. Нет уж, пока можно — буду наслаждаться всякой ерундой в виде фенов, белых махровых халатов и матрасов средней жесткости.
Сон навалился было, стоило занять горизонтальное положение. Даже одеялом накрыться не успел, как веки отяжелели настолько, что и не передать. Еле-еле дотянулся до выключателя у изголовья, порадовавшись, что тот, кто делал Жеке эти номера, был человеком ответственным. Бывало, в поездках приходилось встречать крайне оригинальные находки архитекторов и строителей гостиниц и отелей, вроде розеток в шкафах. Мысль об этом, наверное, должна была стать последней на сегодня. Но тут в дверь поскреблись. И сон отвалился быстрее, чем наваливался.
Спрашивать звонким высоким голосом «Кто тама?», стоя сбоку от двери, чтобы не шмальнули сквозь неё, показалось излишним, и я просто открыл. Хоть и нешироко.
— Не могу заснуть, Миш. Пустишь? — влажные волосы, халат, гостиничные одноразовые тапки. И отчаянная неловкость во взгляде.
— Проходи, конечно. Давай на кровать ложись, а я тут вон, на диванчике, — сказал я Тане, закрывая дверь за ней.
— Мне стыдно, Миш. Мне неудобно и стыдно, но я сама не знаю, что происходит. Страшно так, что сердце того и гляди выскочит. И стоит глаза закрыть — мёртвые… — шёпотом говорила она, стоя возле стандартного ложа формата кинг-сайз. Явно не решаясь лечь.
— С мёртвыми, Тань, спокойнее гораздо. Это с живыми — одни проблемы всю дорогу, — попробовал пошутить я. Вышло двусмысленно. — Ладно, одеял тут всё равно два, так что давай, ложись с одной стороны, а я с другой лягу.
Она как-то скованно кивнула, обошла кровать и сняла халат. Ещё скованнее, чем кивала. Под халатом оказалась длинная ночная рубашка. Хотя в голове почему-то промелькнуло определение «сорочка женская трикотажная». У мамы, кажется, была такая. Здесь же, в Бежецке, сорок почти лет назад. Такая же форма ворота, отделанного странного вида по нынешним временам кружевами, будто бы из тюля вырезанными. И рисунок из каких-то фиолетовых цветов. В таких вряд ли ходят на адюльтер. На электрофорез — пожалуйста. Но не более.
— Ложись, Тань, — сказал я, выключая свет снова. И забиваясь под одеяло так, будто снаружи вдруг началась лютая метель.
— Спасибо тебе, Петля. Ты не представляешь, какое, — долетел шёпот справа после того, как перестало шуршать другое одеяло с той стороны.
— Не на чем, Танюх, не на чем. Я скажу, когда пора будет благодарить. Пока рано, — ответил я.
— Он всегда говорил, что про таких друзей, как ты, только в книжках читал, — её голова легла мне на плечо, а рука оказалась на груди.