Я рассказывал эту и другие истории Тане, пока Рома проезжал перелески и пролетал поля. Мы проскочили просыпавшиеся Беляницы, добрались до долгожданной Макарихи. И уткнулись в сугроб в конце деревни. Гора снега поглядывала на пикап с пренебрежением. С её-то размерами — вполне могла себе позволить.
— Ну что, тёть Тань, приехали? Дальше пешочком, — бодро заявил я, глуша двигатель. Притулив машину задом за дальней околицей так, чтобы ни технике снегоуборочной не мешала, ни в глаза особо не бросалась.
— Ну а хрена ли нам, дядь Миш, остаётся? — не менее бодро отозвалась она. — Зря лыжи не взяли. Я любила раньше.
— Я в школе прогуливал их, — честно признался я. — Оно, может, и приятно, и полезно наверняка. Но вот как-то не лежала душа с привязанными досками по лесам шастать.
— А Кирюшка уважал. Мы же с ним на лыжне познакомились.
Она, кажется, впервые с нашей встречи у бабули произнесла его имя без той вдовьей неизбывной скорби. С надеждой и будто бы ожиданием скорой встречи снова. И я не смог определиться, хорошим знаком это считать, или нет.
Полтора-два километра по нехоженной снежной целине через поля и редколесье — это, конечно, не пятнадцатикилометровый марш-бросок по пересечёнке, в основном дремучей. Я торил путь, Таня шла след в след. И только в самом начале попросила не шагать так широко. Дальше просто пыхтела, но не жаловалась. А через некоторое время стало полегче — выбрались на ту колею, что оставил шестиколёсный Франкенштейн. По сравнению с чистым полем — небо и земля, конечно. Шли рядом, а отдышавшись чуть начали переговариваться и даже перешучиваться.
Деревня встретила теми же самыми забитыми крест-накрест окнами сохранившихся домов. Заборы-палисадники, заметённые кое-где полностью, ни единой тропки ни к одной из калиток. И единственным условно живым был третий по левую руку с конца. Мой. А ещё здоровенный ворон, сидевший на коньке пятого дома по правой стороне. Или по левой, если от леса считать. Но птица сидела молча, и будто бы даже головой не крутила, как обычные, живые.
Снегу намело не так много. Лопату я прислонил к палисаднику, выходя в прошлый раз на автобус, поэтому раскидать-расчистить вышло быстро. Таня шла следом, оглядывая участок и дом. Которому вслед за мной поклонилась от самой калитки, приветствуя вежливо.
Внутри всё было точно так же, как и раньше. Тот же холод, та же пустота и тишь. Только почище, пожалуй — не зря тогда порядок наводил. На кухонном столе разложили припасы, я показал Танюхе, где была плитка, и зажёг газ. Погреться чайком было в самую пору. Обычным и из обычного чайника. Медный гармонический резонатор я осторожно перенёс на тумбочку, где раньше, в моём детстве, стоял телевизор. Как раз в красном углу. И перфорированный сосуд, вершина советской науки и техники, дырявый чайник, застыл там тёмным изваянием, как статуя или скульптура на древних алтарях.
Стараясь выбирать поленья, похожие на те, что были в первый мой визит, растопил и печь, не забыв проверить тягу. А когда зазвучали щелчки внутри топки и мерное мирное гудение пламени, замер возле белого бока. Таня подошла с кухни и взяла меня за руку холодными пальцами. Которые не дрожали. Мы оба были готовы, оба знали, что предстояло сделать.
После обзорной экскурсии по святым местам — колодец-баня-сортир — сели перекусить. Первый чайник решено было вылить. Не то, чтобы были какие-то опасения, но рассказы бабы Фроси о свойствах талой воды, которые вспомнила Таня, не рекомендовали увлекаться ей чрезмерно. Поэтому вскипятили обычной, колодезной.
— Что мне ещё надо знать, Тань? Баба Дуня обещала последние инструкции. А ты, как из лесу вылезла, только и делаешь, что шутишь да издеваешься над бедным мной, — с улыбкой спросил я.