На стене, там, где оставались только светлые пятна на обоях под давно снятыми и увезёнными старыми фотографиями, висела одна. Как я со всей своей хвалёной петелинской внимательностью пропустил момент, когда она там появилась? Скрипнул стул, выпуская меня из-за стола. Прямоугольник бежевой или кремовой, желтоватой старой бумаги. Строгие углы рамки с вензелями внизу и вверху. В самом низу надпись: «Васильевскiй островъ, уголъ 7-й линiи и Средняго проспекта, д. № 50/30. И. Сдобновъ». И овал фото в центре. Не помню, как назывался этот эффект, когда края картинки растворялись на белом фоне, становясь прозрачными. Будто само Время размывало всё, что было вокруг этих двоих. Потому что это не имело никакого значения.
Солдат в гимнастёрке с Георгиевским крестом и медалью сидит на стуле, напряжённо глядя в объектив. Судя по лицу и воронику — переживший тяжкую болезнь или ранение, сильно исхудавший. Но в глазах какое-то невозможное тепло и вера. А рядом — она. Девушка в платье сестры милосердия. С искренней и яркой любовью во взгляде. С той, которая спасла воина. И с фамильным носиком «уточкой». Её рука лежит на погоне. Точно так же, как вчера вечером мимолётно коснулась ладонь Тани холодной перекладины креста на месте гибели моего лучшего друга. И любовь в глазах у них была очень похожая. Если не одинаковая.
Мы сидели за столом. Таня рассказывала о том, как за считанные месяцы до революции встретились и полюбили друг друга воин Семёновского полка и сестра милосердия. Тогда не знавшие ни того, что случится совсем скоро, ни того, что Время будет не раз возвращать их в этот самый день. Точнее, не их, а только её. Фаддей навсегда останется там, в том дне, таким же худым, едва поправившимся, но живым. Тогда ещё живым. Семь попыток, семь безуспешных попыток вернуть его, за которые уполномоченного особого отдела спецотдела ОГПУ Круглову А. Р. долго и пристрастно допрашивали все, включая самого пана Вацлава, ни к чему не привели. Тогда в расчётах деда Володи, ещё не ставшего дедом, впервые появилась странная и необъяснимая переменная, обозначаемая при письме завалившейся набок буквой «F». Фатум, судьба. То, что изменить нельзя даже сотрудникам Объединённого государственного политического управления.
Говорили о Лидочке, моей бабушке, которую я помнил всегда весёлой и доброй. До самой смерти через год после деда Стёпы, день в день. И снова возвращались к прадеду. Я прихлёбывал чай, который заварила Таня, придирчиво отобрав с сухих веников в сенях каких-то нужных листочков. Не то, что я в тот раз: что рука захватила — то кипятком и залил. Прав был дед Володя, есть всё-таки что-то совершенно необъяснимое в жизни. Которое, наверное, не следовало ни объяснять, ни менять. Но я обещал. И я был готов. И когда время подошло к пяти утра, а за окошком стало чуть светлее, полез на печку.
Кто бы знал, что знания и опыт трёх волкодавов-чекистов, грозы и ужаса фашистских оккупантов, как и чёткая, по граммам, градусам и минутам расписанная и рассчитанная схема — всё пойдёт прахом…
Глава 17
Перепутье
На той же самой наволочке с зайкой Мишкой я изо всех сил думал о прадеде. О том, как ждала и тосковала без него баба Дуня, прожившая столько лет, столько жизней, но так и не забывшая любви, не предавшая памяти, не утратившая веру. Как Таня, ждавшая Кирюху…
— Миш, ну ты спишь что ли? — раздался голос. И я дёрнулся так, будто не человеческую речь услышал, а под ледяной дождь попал, в снежный буран, в адскую метель. В одних шортах, что были на мне. Потому что голос этот узнал бы из миллиона других.
— А⁈ — я вскочил, озираясь по сторонам.
— Миш, да что с тобой? Приснилось что-то? Миша, не молчи, не пугай меня, — голос звучал от воды. Я разевал рот чуть дальше от берега, пытаясь впустить в лёгкие воздуха, будто был не с этой, а с той стороны, под водой. Вокруг, по краям картинки уже начинали роиться чёрно-белые точечки, как бывает, если вскочить так резко.
Вот только пугать её я не хотел ни при каких обстоятельствах. Хватит и того, что я её бросил и обрёк на смерть в одиночестве. Или только брошу и обреку? Нет!!!
— Свет, — это было, наверное, одинаково похоже на шёпот и на крик. Хоть и прозвучало еле слышно.
— Что случилось, солнце? — она поднялась с пледа, на котором они лежали с Танюхой, слушая один на двоих плеер, и пошла ко мне. Живая. Моя Света…
Я прыгнул вперёд. С невысокого обрывчика, где мы ставили машины, приезжая сюда, спускаясь вниз, на крошечный песчаный пляжик пешком. И через миг оказался рядом с ней, своротив по пути мангал, но не заметив этого. Я, наверное, и на кирпичную стену внимания бы не обратил.