Пришли на память истории, слышанные от Иваныча. Подполковник, знаменитый своими байками на все случаи жизни, рассказывал не только смешные случаи. Потому что жизнь его состояла совсем не сплошь из них. И его слова о том, с какими лицами уходили иногда на задания его друзья, я запомнил. И то, каким был при этом его голос. И глаза. Перед которыми вставали чередой мёртвые солдаты и офицеры. Передававшие друзьям небогатые пожитки, письма родным, написанные ночами перед выходами. Возврата из которых не было. И они как-то это чувствовали.
— Тань, а про травмы и увечья, полученные во сне, чего говорили старики? — вспомнил я мысль, озарившую недавно на морозе, в сенях.
— Говорили, возможно проецирование телесного ущерба, нанесённого телу во время перехода, на исходное. Чего-то там психическое, я не поняла, Миш. Но, вроде как, ушибся там — а болит тут, — ответила она.
— Типа фантомной боли? Ноги нет, а она болит? — без особой уверенности уточнил я.
— Вот! Точно, это слово баба Фрося говорила! — закивала Таня.
Отлично. Просто замечательно. Радовало только то, что баба Дуня, погибшая от лучевой болезни, выглядела чересчур живой для проекции поражения смертельной дозы радиации. Я подумал — и стянул свитер, а за ним и футболку. Поймав себя на мысли, что ожидал увидеть её красной.
На плече обнаружился округлый шрам, которого там раньше не было. Посмотревшая по моей просьбе на спину Таня сперва ахнула, потом задышала часто, а потом подтвердила, что выходное отверстие тоже обнаружила. И не только его.
— На тебе же живого места нет, Миша, — выдохнула она. Но я как-то пропустил мимо ушей. Жив — и ладно. А что шкура стала сильнее рваной-штопаной — так мне трусы в журналах не рекламировать.
На груди и животе шрамы были больше. Незнакомый доктор явно вдумчиво искал внутри что-то важное. Скорее всего, мою жизнь. И, вполне возможно, даже нашёл бы. Если бы в этом варианте развития событий студент Михаил Петелин не умер. А потом через двадцать лет случайно ожил чёрт знает где, выспавшись на печке под свист медного чайника. Хотя какой там «выспавшись»…
— А говорили они про то, что эти фантомные боли проходят? Или могут пройти, хоть теоретически? — без особой надежды уточнил я.
— Да что ж за беда-то со мной, всё перепуталось в голове, — воскликнула Танюха и рванулась к своему рюкзачку. — Баба Фрося же говорила! Как я так?
Под причитания и лишние риторические вопросы, она достала что-то, похожее на школьный пенал, с каким я ходил до третьего класса. Открыла пряжку-застёжку и развернула рядом со мной на столе. Внутри обнаружилась какая-то батарея ампулок и пузырьков. И если ампулы были вида вполне современного, фабричного, то пузырёчки напоминали тот, из которого Евфросиния Павловна напоила меня ведьминым антиполицаем перед выходом из склепа. Только стёкла были разного цвета: прозрачные, кофейные, зеленоватые, жёлтые. Ученица двух старых ведьм и одного сумасшедшего старика сноровисто набрала из разных сосудов разных жидкостей, шевеля губами, будто проговаривая про себя рецептуру или технологию. Или заклинание.
— Давай руку, — скомандовала она. И вскинула брови удивлённо. Не заметив за приготовлениями, что рука и так лежала перед ней, а под плечом я уже затянул жгутом брезентовую ленту ремня. Поняв, что без уколов не обойтись, подготовился. А чего время зря тратить? Тем более, в том, что Оно всегда есть, я, в отличие от бабы Яги, серьёзно сомневался.
Ведьмино варево, ну, или вершина фармакологии, химии и гомеопатии, подействовало через минут пятнадцать. Меня сперва бросило в жар, потом в холод, потом кожа покрылась крупными каплями пота, при этом почти полностью утратив чувствительность. Раньше я бы утёр лоб и брови, например, а сейчас понял, что пот с них течёт градом только тогда, когда в глазах защипало. Танюха принесла воды в ковше и начала утирать мне лицо.