— Думаю, Тань, о том, что это ж надо было так влипнуть. По прямой если смотреть, не кругами-петлями этими, то ведь недели две прошло с того дня, как я уехал из Твери, оставив дом и жену. Бывшую жену. А сколько всего навертелось за это время, — вздохнул я.
— Трудно поверить, — задумчиво кивнула она. — Но баба Дуня говорила, что это всё от избытка ума, или от дурости. Она и то, и другое считала вредным и опасным.
— Ну, избыток ума мне вряд ли грозит, а вот с дуростью проблем нет, — невесело ухмыльнулся я.
— Вот с прадедушкой на этот счёт и поговори, — подняла глаза Таня. Она за этот долгий вечер почти каждую фразу сводила к ним, к Дуняше и Фаддею. Который оказался Михаилом. И был ли он Фаддеевым — тоже наверняка большой вопрос.
Я молча кивнул, не убирая грустноватой улыбки. Да, вопросов к штабс-ротмистру накопилось с горой. И ответы на них явно позволили бы мне стать известным и уважаемым в российском и мировом исторических сообществах. Ну, или очередным городским сумасшедшим от науки. Интересно, сколько их, таких, кто узнавал правду или находил доказательства невероятных версий прошлого? Довелось ли кому-то из них прожить жизнь мирно и спокойно? Вряд ли я это когда-нибудь выясню. Да и зачем мне это? Хватит и имеющихся загадок. И, пожалуй, главная из них была о том, как спросить о чём-то того, чьё сознание ты вытеснил своим. У меня, конечно, было не так много данных для вдумчивого анализа. Но ни трёхлетний Мишутка, ни Мишка-первоклашка, ни юный Миха Петля как-то не особо делились памятями и рассуждениями. Кроме, пожалуй, Мишутки, что рыдал взахлёб, обнимая мамины ноги. И то лишь потому, что внутри него был взрослый я. Не прятавшийся тогда за вечной равнодушной маской.
То, что могла принести память других, как после рукопожатий с Тюрей и Спицей, Стасом и Иванычем, дантистом Игорем, я помнил прекрасно. В основном благодаря мучительной, острой боли, с которой, наверное, разворачивались и разрастались с невозможной скоростью в голове новые нейроны, наплевав на то, что в одной черепной коробке не было места для трёх памятей. И повторять эти опыты было страшновато, потому что с каждым разом боль становилась сильнее. Бедная баба Дуня.
При мыслях о ней, я повернулся к стене с фотографией. К отправной точке предстоявшего перехода. Чувствуя, как всё сильнее немеет слизистая во рту, как замедляется дыхание. Глядя в такие знакомые, но такие невозможно молодые серые глаза. Понимая, что Время есть всегда. И вот именно сейчас Оно подошло к тому моменту, когда ему предстояло сделать новую петлю. Чтобы дать мне добраться до нужных узлов.
На печку я еле влез, жестом показав Тане, чтобы не вставала из-за стола. И запретив себе смотреть на её бледное лицо и широко раскрытые глаза. Перестав даже про себя называть её по имени и думать о чём угодно, кроме красивой молодой пары из истощённого ранением и болезнью прадеда и юной стройной красавицы-прабабушки. Которые могли стать счастливой семьёй. Но остались лишь оттиском на старой бумаге, где контуры размывались, выходя за границы овала.
Очерченного Временем.
Глава 21
Левее на сто
То, что я проснулся, стало понятно по звукам. Во сне, кто бы что ни говорил, очень трудно отличать один шум от другого, особенно если они звучат с разных сторон и с разной громкостью. И воспринимаются они точно не так, как в реальности. В любой из тех, новых-старых, где мне довелось побывать. В первой по счёту гомонили дети на заднем фоне, а прямо передо мной гундосил Антоха Тюрин. Пахло снегом и масляной краской от веранды. Во второй в ванной напевал папа, на кухне гремела посудой мама и пахло гренками. В третьей негромко шелестели о берег волны, в дальней деревне орал петух. И пахло нагретой на Солнце травой и вишнёвой «вонючкой-ёлочкой» из тёмно-вишнёвой капризной «девяносто девятой». Которая в тот раз не подвела. Подвело тогда что-то другое.
Здесь запахи и звуки были другими.
Это было трудно объяснить. То, что слышалось раньше, находило отклик в моей собственной памяти, и она «приходила в себя» быстрее. Будто нащупав под ногами дно, твёрдую землю, а не таинственную и страшную бездну. Здесь было иначе. И от этого горячо рвануло где-то под диафрагмой, стало жарко шее и щекам, но похолодели руки и ноги, понеслись табуны мурашек по спине. Адреналиновый выброс готовил меня к тому, чтобы бить или бежать. Или умирать.
Пришла на ум неожиданная аналогия. Точно так же, пожалуй, чувствовал себя Стас, когда кто-то из офисных шутников переставлял ему кресло, перекладывал бумаги и ручки на столе. Я отчётливо видел, как расширялись его зрачки и отливала от лица кровь, когда он бросался наводить привычный порядок. Будто тот тоже был его дном, опорой под ногами, системой координат, за пределами которой не было ничего, кроме вакуума, хаоса и смерти. Когда я это понял — запретил подобное. Двух настойчивых шутников пришлось уволить, а одному из них ещё и по морде настучать. Когда Стас увидел, что книги на его полках не просто стоят не в том порядке, но и выкрашены маркером в разные цвета, он едва не впал в истерику. Книги в тот же день купили новые и расставил он их так, как одному ему было нужно и понятно. Больше над ним так никто не шутил.