Я ждал у подъезда чёрного хода. Никогда не бывал здесь раньше, и историей вещего тобольского крестьянина не интересовался, считая того просто удачливым пройдохой. Про Николая Второго знал больше, но в основном плохого. Хотя, с другой стороны, кто бы говорил? Кто сам, вместо того, чтобы разбираться с проблемами, играл в «танчики-самолётики» и читал книжки про попаданцев? Там, кстати, и про последнего императора было. Только тот, кто «попал» в него, оказался мужик не промах — такую козью морду европейским партнёрам натянул, что любо-дорого вспомнить. А вот как поступил бы я сам, имея нервную жену, больного сына, четверых дочерей? И державу, где в кого ни ткни — попадёшь в недовольного, который гораздо лучше знает, как надо вести внутреннюю и международную политику, с кем дружить, как воевать? Слишком много, наверное, свалилось разом на Николая Кровавого. И слишком долго он запрягал. Там, где другие уже давно гоняли на машинах, английских, американских и французских.
Мороз был градусов за двадцать, если верить прадедовской памяти, ориентировавшейся как-то по звуку снега, скрипевшего под валенками. По улицам по пути сюда мимо меня проходили румяные городовые, бабы с кошёлками, проезжали извозчики. Никто не обращал внимания на солдата в потёртой шинели. И то, как я нырнул в подворотню, тоже никто, кажется, не заметил. А я пробежал глазами по местам, где ожидал увидеть ребят из охранного отделения. Каждый день двое берегли жизнь и покой старца, а ещё один был ему личным водителем. Управляя автомобилем, который принадлежал тому же охранному отделению. Но ни машины, ни коллег, обойдя квартал, я не увидел. Скорее всего, он отпустил их, как бывало не раз. «Я больше никуда нынче не поеду, спать лягу, ступайте с Богом», — говорил обычно тот, кого императрица именовала Другом.
В половине двенадцатого Друг вышел, почёсывая одной рукой бороду, а другой — задницу. Высокий, сутулый, в чёрной поддёвке и сапогах. Волосы длинные, нечёсаные падали на плечи. Борода торчала как-то криво. Лицо изможденное, глаза запавшие, в чёрных кругах, но взгляд — тяжёлый, цепкий. Если только задержится на ком-то, что случалось нечасто. Обычно серые глаза старца плясали похлеще цыган, которых он так ценил — не поймаешь. Эти детали из прадедовской памяти, как и то, кто и где именно охранял Распутина, позволяли вполне уверенно утверждать: в шестнадцатом доме на Фонтанке Михаил Фаддеев бывал не случайно, знал там многих. Знали и его.
Святой старец закурил, прислонившись к стене. Я подошёл.
— Григорий Ефимович…
Отец Григорий смотрел на меня с тех самых пор, как я появился на виду. Теперь же показательно-оценивающе оглядел с ног до головы. Усмехнулся.
— Чаво, служивый? Денег просить? Али душу спасать?
— Убьют тебя нынче, Григорий, — я говорил тихо, глядя в серые глаза. Которые вдруг остановили привычный бег, будто споткнувшись. Зацепившись за фирменную маску Михи Петли, которому суждено будет родиться лет через семьдесят. Если повезёт. — Ночью. «Маленький», как ты кличешь его, князь Феликс Юсупов заманит в свой дворец на Мойке. Отравит сперва, потом стрелять станут. Тело сбросят с Петровского моста в Малую Невку. Найдут нескоро. Тело твоё найдут нескоро, а убивцев и искать-то не станут.
Распутин застыл. Папироса дымилась в пальцах, согнувшихся когтями. Он разглядывал меня не меньше минуты, и глаза снова не плясали, а будто в самую душу пытались пролезть-пробуравиться. Хищные, но почему-то не злые и не растерянные. А будто бы скорбные что ли?
— Ты кто? Охранка? Провокатор?
— Георгий Святой явился мне в лазарете. Пока в санитарном поезде между небом и землёй болтался — бесы наседали. С собой звали, то адскими муками грозили, то сулили рай на земле, коли веру в Господа предам, отрину Правду Христову. Два раза́ собирались выгружать с поезда, думали — помер Фаддей. А на третий раз, под самим Петроградом уж, пришёл и Егорий Победоносец. Разогнал паскуд рогатых копьём, за руку на свет вывел. А пока рядом с конём его шёл я, рассказал. Многое рассказал.
Я достал из кармана сложенный листок.
— Здесь имена тех, кто сгубить тебя задумал. Юсупов, Пуришкевич, Лазоверт, Сухотин. А с ними и сам великий князь Дмитрий Павлович. Все — аристократы, белая кость. Все — патриоты. Все считают, что ты — немецкий шпион, развративший Маму и погубивший Россию.
При слове «Мама» Распутин вздрогнул, будто током пробило. Только он позволял себе так называть императрицу. В лицо, при посторонних.