— А заслуживает командовать фронтом, — кивнул я. И заметил, как контрразведчик ставит какую-то пометку возле фамилии Гурко. Похожую на вензель Николая II и стрелочку вверх.
— Пятое. Румыния. Сейчас румыны разбиты, отступают. Немцы и австрийцы нацелены на Бухарест. Если Бухарест падёт — румыны выйдут из войны, но этого нельзя допустить. Перебросить на румынский фронт подкрепления, хотя бы две дивизии. Удержать Бухарест до весны. Весной Брусилов прорвётся, спасёт румын, ударит в тыл немцам.
Батюшин строчил, не поднимая головы.
— Шестое. Кавказ. Великого князя Николая Николаевича срочно отозвать и арестовать, как заговорщика и шпиона. На командование фронтом лучше прочих подходит генерал Юденич. Он возьмёт Эрзурум, Трапезунд, выйдет к Чёрному морю, вынудив Турцию запросить о мире.
— Арестовать великого князя? — Генерал-майор поднял голову. — Это невозможно. Он дядя Государя. Он…
— Он предатель, — я старался говорить с максимальной убедительностью. — Он хочет свергнуть Государя. У него вскроются связи с англичанами и французами, они обещали и уже оказывают ему поддержку, и Вы сможете это доказать. Он ждёт момента. Если не арестовать сейчас — в феврале он возглавит заговор, в числе первых уговорит Государя отречься. Решит стать регентом, как и хотел, но обманут и его. Потом — хаос, следом за ним — революция.
Николай Степанович молчал, перечитывая написанное.
— Допустим, ты прав, Фаддей. Допустим, всё это правда. Но как убедить в этом Государя? Он не поверит. Он привык видеть в людях лучшее, оправдывать и миловать, а не обвинять и казнить. Он даже перед казнокрадом и предателем Сухомлиновым извинялся в письме. «Благодарю вас сердечно за всю вашу работу и за те силы, которые вы положили на пользу и устройство родной армии.» — с явным осуждением и горечью процитировал Николай Степанович, наверное, то самое письмо. — Государь наш добрый и, увы, слишком мягкий для решительных мер. Он не станет арестовывать родственников, генералов…
— Это уж моя забота, милый мой, — вмешался Распутин. — Я уговорю, я лоб расшибу! Я… — он схватил меня за плечо. — Фаддей, напиши! Своею рукой напиши Папе и Маме. Всё напиши: про расстрел, про детей, про кровь и сожжение. Пусть увидят. Пусть ужаснутся. Тогда поверят.
Я кивнул, двигая ближе бумагу. Порывистым жестом святой старец дёрнулся за чернильницей, но неожиданно смахнул её со стола на пол. Чёрное пятно расползлось на ковре, залив узор, те самые петли и узлы, которые я принял совсем недавно за знак от Времени. Которое, кажется, подавало следующий.
— Я кликну полового, пусть новых чернилов притащит! — вскочил Распутин.
— Нет времени на беготню, отец Григорий. Передай, что осталось там, — удивившим себя самого низким и хриплым голосом даже не попросил, а повелел я. Старец склонился и поднял чернильницу, где ещё оставалось немного. Генерал-майор смотрел на меня пристально, сжав правой рукой подбородок и бороду. Усы его, ухоженные, щёгольские, при этом опустились ниже, застыв под разными углами, как стрелки часов. Время показывало невнимательному Петле, что уходит. Уходит прямо сейчас.
Я посмотрел на шрам на левой кисти. Поднёс руку к лицу. Глубоко вздохнул… и прокусил кожу. Видимо, сосуды после операции срослись как-то по-особому: тёмная кровь потекла густо, ручьём. Я передвинул чернильницу, что едва снова не выронил ахнувший Распутин, и опустил в неё большой палец левой руки. По которому потекло в баночку красное. Красное на чёрном.
«Ваше Императорское Величество, Батюшка-Царь, Папа. Ваше Императорское Величество, Матушка-Царица, Мама. Пишет Вам раб Божий Фаддей, русский солдат и грешник. Господь послал мне видение, страшное и кровавое. Я видел будущее России, если не достанет Вам сил спасти её.».
Я писал, и мир будто плыл перед глазами. Голоса Распутина и Батюшина доносились откуда-то издалека, глухо. Я видел перед собой не бумагу, а подвал Ипатьевского дома. Царскую Семью. Юровского с револьвером.
«Открыл мне Господь Бог, как предают Вас ближние, те, от кого не ждёте Вы удара и змеиной подлости. Генералы, князья, думцы. Рузский, Алексеев, Родзянко. В феврале семнадцатого года, во Пскове, в вагоне поезда, заставляют отречься. Вы плачете, но подписываете бумаги, думая, что спасёте детей. Отрекаетесь за Себя и за Алексея Николаевича в пользу великого князя Михаила Александровича. Но Михаил Александрович тоже отрекается. Династия Романовых на Престоле пресеклась, власть и сила древних царей покинули Русь-матушку.».
Кровь с чернилами на бумаге выглядела странно, страшно. Перо выводило линии, которые будто расходились надвое, и красное шло параллельно чёрному, дублируя, задваивая текст. Делая его вдвое ужаснее.