Вернулся Снегирев уже в сумерки. Сел на скамью, опрокинул перед собой табуретку, сунул ногу под перекладину и начал стаскивать сапоги. Табуретка елозит по полу, громыхает, а сапог будто сросся с ногою — ни туда, ни сюда.
— Опять нализался! — ворчит жена.
— Рыы-ыба пла-ла-вать люб-бит, — философствует Снегирев. — Ясс-ик го-го… ловеля поймал…
— У-у, бесстыжий! Председатель колхоза! Вожак! Будь я на месте Ясика, взяла бы ухват…
Вот тут и случись лукояновский пастух Ефимов. Он вошел в избу, как старый знакомый, без стука, с широкой улыбкой на лице. Одет Ефимов был в дубленый романовский полушубок, на ногах белые ка́танки с галошами, на голове пушистый пыжиковый треух.
— Наше вам, Николай Николаевич! — сказал вошедший, кланяясь. — Я, кажись, вовремя подоспел на помощь?!
— Этт-о в ка-ком же смысле? — удивился Снегирев, глядя на незнакомца.
— Да вы что, не узнаете меня?! — наступал гость. — В пятьдесят третьем годе я заготовлял утильсырье в вашем колхозе. После служил культурником в Мотовилихе. Затем ездил на лесосплав от промкомбината, а теперь решил податься в пастухи. Люблю ло́но природы!
Хозяин пялил на гостя осоловелые глаза и никак не мог припомнить, где он встречал этого человека. Не то в Любощи, не то в Дмитрове на осенней ярмарке? А может, случайно сидел с ним в чайной за кружкой пива? Да, кажись, вместе выпивали. Но где? Вылетело из головы. Не с одним этим человеком выпивал Снегирев. Разве упомнишь всех собутыльников!
Пока хозяин припоминал, гость расстегнул полушубок и вынимал из карманов какие-то заманчивые свертки. Вот блеснула бутылка с заветной этикеткой. От одного ее вида у Снегирева дух захватило.
— Вспомнил, дорогой, вспомнил! — закричал он, протрезвев. — Не вы ль на базаре в Подлиповке пивным ларьком заведовали?
— Кому ж еще заведовать, как не мне! — рассмеялся Ефимов. — Но сейчас не о том речь. Ведь худо у тебя с пастухами, говорю?
— Да уж хуже некуда, — с грустью сознался председатель. — В прошлом году колхозники по очереди скот пасли. И до того не лучше было. Зюзя кривой из Малой Балки пять тонн хлеба огрёб, а стадо голодом уморил.
— То-то и оно! — подытожил гость. — За этим и наведался к тебе, чтоб помочь. Хороший ты малый!
Перед тем, как откупорить бутылку, хозяин и гость сочинили «двухсторонний» договор. Ефимов обязался стеречь колхозный скот, а Снегирев — выплатить пастуху семь тонн хлеба, пять возов сена и тысячу целковых наличными.
— Одного я не понимаю, Михаил Данилович, — заметил председатель колхоза, — как ты справишься с тремя стадами? У нас не одна рогатая скотина, есть и безрогая. Овцы. Свиньи…
— Не беспокойся, дорогой Николай Николаич! — сказал лукояновский пастух и похлопал председателя по плечу. — Я торгуюсь с тобой вроде подрядчика, прораба, так сказать. Работу беру оптом, а уж в розницу отпускать ее предоставьте мне право. У меня все будет в ажуре.
…Пришла весна. Луга и долы покрылись шелковой травой-муравой. Над речкой черемуха благоухает. Лукояновский подрядчик сидит у омута и ловит окуней. К полудню рыба перестает клевать, жизнь в реке замирает. Михаил Данилович разводит костер, неторопливо готовит уху и, наевшись, засыпает богатырским сном.
К молочному стаду он пристроил Ивашку хромого — ленивого и вороватого мужика из деревни Осиновки. Был когда-то Ивашка колхозным конюхом. Пропил три хомута и бригадирову двуколку. Его оштрафовали и вытурили из колхоза. С той поры Ивашка стал шабашником. Он всегда там, где пахнет жареным. Любит погреть руки у чужого костра!
За овцами присматривают подпаски — Мишутка Лапин да Андрейка Белов. Ребята смышленые, но что с них возьмешь? Заиграются в бабки, а отара — шасть в огород, на капусту… Шкодит скот в посевах с такими пастухами. А Михаил Данилович и в ус не дует. Возвращается с рыбалки либо из лесу с лукошком боровиков, заглянет к пастухам.
— Ну как, орлы, пасете?
— Пасем! — нестройным хором отвечают пастухи.
— А что-то пшеница примята?
— Вчера уснули, скот и того…
— Председатель бранился?
— Где ему! Он и в поле-то не показывается.
— Счастье ваше, мазурики… Ну, пока, до скорого свидания.