У парадных дверей переминается с ноги на ногу дюжий детина с посохом.
— Зря, мил человек, людей морозишь, — раздается хрипловатый голос от костра. — Не откроешь засовы подобру-поздорову — сами вселимся!
— Русским языком говорю вам: пущать не велено, — отвечает привратник.
В полночь, когда табор, казалось, почил крепким сном, человек с посохом отлучился в сторожку руки-ноги обогреть.
А на рассвете парадные двери были снесены с петель. Диковинный табор перебрался в просторные кабинеты и лаборатории, пахнущие свежей масляной краской.
Январь 1939 года. Приемная начальника Главка научных учреждений Петра Петровича Головина.
— Это же вопиющее беззаконие! — горячится директор Института пчеловодства Иван Андреевич Дымарёв. — Здание наше! Мы строили, тратили деньги, готовились к приему колхозных пчеловодов, а тут — на́ тебе!.. Явились нежданные-незваные, своротили двери и самовольно оттяпали половину корпуса… На крыше, что ли, прикажете курсантов размещать?!
Помощник начальника невозмутим, как изваяние:
— Зря, товарищ Дымарёв, расстраиваетесь. Петр Петрович сказал: Институт свекловичного полеводства освободит вашу законную площадь через тройку месяцев. Посудите сами: что ему делать на Подольском шоссе? Бороновать асфальт? Придет весна — перебросим его в свекловичную зону.
Просветлевший директор пожелал помощнику начальника доброго здоровья и удалился со спокойным сердцем.
Июнь 1940 года. Возле фундамента белокаменного здания на пять с половиной шагов вширь и на целых восемнадцать шагов вдаль раскинулась свекловичная плантация. Десятка полтора научных сотрудников, кто с тяпкой, кто с лейкой и ушатом, кто с записной книжкой, осторожно ступают между чахлых растений. Рядом — вегетационный домик. Под его стеклянною крышей агрохимики и лаборанты льют воду в горшки с посевами свеклы.
То тут, то там слышится вежливое:
— Извиняюсь, я, кажется, вам на пятку наступил!
— Простите, вы у меня склянку выбили из рук!
Положительно разминуться негде!
Май 1945 года. Кабинет П. П. Головина.
Петр Петрович подписывает приказ за № 999 «О работе научно-исследовательского института свекловичного полеводства».
Пункт третий приказа категорически гласит:
«Комиссии в составе Н. П. Трезвонова, М. И. Заиграева и Пустоваленко-Драчковского в двухмесячный срок подыскать в свеклосеющей зоне соответствующую базу как место постоянного пребывания института».
Июль 1947 года. Минуло каких-нибудь двадцать шесть месяцев, и комиссия докладывает начальнику Главка: место для института найдено.
«Нами была осмотрена Рамоньская селекционно-опытная станция в 35 километрах от Воронежа. Местность представляет собой лесное урочище первозданной красоты. Станция располагает земельным массивом в тысячу гектаров, жилыми домами, лабораториями, хозяйственными постройками. Буквально у границ земель станции возвышается дворец. Этот дворец является чудесным памятником архитектуры».
Но ни живописание пейзажа, ни экскурс в область архитектурного искусства не возымели своего действия… Шли дожди, мели снега́, докладную комиссии и приказ за № 999 засыпала архивная пыль.
Свекловоды с присущей им откровенностью размышляют:
— Что нам памятник архитектуры где-то под Воронежем! В подмосковных местах памятников в тысячу раз больше! А что касается пейзажей, то сам Левитан доказал их несравненное превосходство.
За девять лет искусной волокиты институт глубоко пустил корни в Подольское шоссе. Слился с асфальтом!
Июнь 1949 года. Кануло в Лету еще двадцать три месяца. В сто сорок солнц пылал летний небосвод. Свекловоды поливали корнеплоды в горшках. Поливали из пробирок и колб, бюреток и реторт дистиллированной водой, которую «выгоняли» в котельной. И вот однажды утром, в «оросительную страду», на дверях котельной появился пудовый замок. Рядом висела жестянка. На ней череп и скрещенные берцовые кости. Свекловодов обуял страх. Радости пчеловодов не было предела.
— Мы их не мытьем, так катаньем! — гремело в одной половине здания.
В другой половине страх сменился авралом. Завхоз Фома Чугунков созвал авторитетную комиссию. Был составлен «Акт о повешении замка на место общественного пользования». Акт актом. Свекловоды отдавали себе ясный отчет, что пока их письменный вопль будет услышан, корнеплоды завянут. И они решили взять котельную штурмом. Завхоз вызвал молотобойца: