Жить бы да жить новому кандидату в почитании ближних и подчиненных… Но возгорелось его сердце жаждою расширенной славы. Решил он увековечить свою диссертацию в печатном слове.
Зимою 1950 года в книжных киосках города Зауральска появилась тощая брошюрка «Опыт оздоровления хозяйства от бруцеллеза и туберкулеза». То был реферат диссертации новоявленного кандидата.
На полке Средневолжского ветеринарного института диссертация Ожерельева покрывалась архивной пылью, а в Зауральске начиналось ее обсуждение. Местные ветеринары и зоотехники читали брошюрку, пожимали плечами, удивлялись:
— Что это? Научный труд или фантазия? Если научный труд, то почему в нем неправдоподобные факты? Ежели это фантазия, то почему она такая убогая?
Добрые люди, осведомленные в науке, решили сказать свое веское слово. Они дали оценку диссертации, противоположную той, с какой выступила местная газета. Специалистов-практиков интересовали не атрибуты диссертации и громкозвучная латынь, а существо дела.
Всякое случалось с соискателями научных степеней. Но то, что произошло на берегах Тобола, — такого еще не бывало! Оказывается, Ануфрий Ильич Ожерельев, дабы подчеркнуть собственную роль на поприще ветеринарной науки, взял да и оклеветал свой скот. Он приписал здоровым животным учебного хозяйства «двойную инфекцию». Наши коровки, мол, больны и туберкулезом и бруцеллезом.
Мирно гуляя в притобольских лугах, буренки и не подозревали, что директор настойчиво «лечил» их, применял к ним… оздоровительную триаду.
Земляки диссертанта приложили к своей рецензии справки, заверенные государственными учреждениями. Виктор Умнов, бактериолог по специальности, сообщал: «Я бывал в этом хозяйстве не раз и никогда не видал больного скота». Ветврач Семен Дубов докладывал: «Трижды в году я проверял стадо учхоза и не нашел ни одного больного животного».
Эти доводы разъярили новоиспеченного кандидата. Он тигром набросился на ветеринаров, обвинял их в невежестве. «Коновалы! Вы ничего не смыслите в ветеринарии. Вам следовало бы поучиться у Марталя и Боль-де-Круа».
…Зря вы бодаете своих коллег, Ожерельев! Ведь они правы! И никакой Марталь не поможет вам доказать, что белое есть черное.
Специалисты ветеринарного дела различили за вашими атрибутами и триадами вреднейшую инфекцию, которую вы пытались занести в науку. Удивительно, что этого не заметили официальные оппоненты.
Тайна муляжного двора
Зеркальная витрина озарена мягким неоновым светом. За стеклом на сказочном альпийском лугу мирно пасутся табуны дончаков, першеронов, чистокровных орловских рысаков, грузных владимирских тяжеловозов. Неподалеку — отары овец, стада коров и свиней…
Но тихо-тихо вокруг. Не слышно ни ржания, ни блеяния, ни мычания, ни хрюканья.
Альпийский изумрудный луг — это макет, а дончаки и прочие породы скота — муляжи. Что такое муляж? Точное лепное изображение животного или предмета из воска. Игрушка!
Над витриной вывеска:
ФАБРИКА СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ
УЧЕБНО-НАГЛЯДНЫХ ПОСОБИЙ
«АГРОПОСОБИЕ»
У витрины остановился мужчина средних лет, в кирзовых сапогах и белой расшитой косоворотке, с большим саквояжем в руках. Оглядевшись, он облегченно вздохнул, поправил фуражку и решительно переступил порог.
— Сам я буду из Сибири, с заявкой от зоотехнической школы…
Человек в спецовке встал из-за прилавка и, окинув проницательным взглядом приезжего, спросил:
— Чего изволите?
— Мне бы сердце в натуральную величину.
— Сердце? Не держим.
Приезжий лезет в карман, достает бумажку и медленно, с расстановкой читает:
— «Коров симментальской породы — три, овец рамбулье — две, хряка короткоухого — одного, селезня руанского, печенку горного мериноса…»
— Кое-что подберем, — обнадеживающе молвит продавец и тянется к полке. — Пожалуйста, симменталка — три красненьких, селезень руанский — четвертной…
Приезжий оторопел:
— Извиняюсь, вы не оговорились про селезня? У нас, видите ли, он живой — полтора целковых. А тут, поди ты, игрушка тридцать рублей!
— Не желательно ли что-нибудь из оборудования?
— А что у вас есть?
— Кормушка групповая на сорок целковых.
Ходок из сибирской зоотехнической школы молча повернулся и вышел с пустым саквояжем. А человек в спецовке опустился на табурет и уткнул свой скорбный лик в журнал «Сатирикон» за 1898 год.