Шорник усмехнулся, сдвинул треух на затылок и заключил:
— С такими процентами нашим коням еще пять лет ходить без упряжки…
За березовой рощей начиналось село. По улице во весь опор скакало пар шесть верховых. Когда всадники поравнялись с розвальнями, лектор от изумления раскрыл рот. На лихих конях восседали парнишки лет по десяти — двенадцати… И, что самое удивительное, ни на одном коне не было уздечки. Передний наездник, как видно, самый отчаянный, обратал коня мочальным недоуздком. Остальные, доверившись воле лошадей, оберучь держались за гриву…
— Что за кавалерия? — оторопело проговорил лектор.
— Это наши хлопчики лошадей проминают… Не то застоятся. Проминку опять же старший конюх придумал. Возвращаются ребята из школы и прямым ходом на конный двор! Покатаются часок, а потом — обедать и за уроки.
— А почему бы вам, Яков Федорович, по вопросу сбруи не обратиться в совнархоз?
— Это вы о каком совнархозе?.. О нашем?.. Как же, обращались!.. Только нас и слушать не хотят. Писали в соседний совнархоз. Оттуда ответили. Доподлинно помню каждое слово: «Ридикюли, перчатки, чемоданы перевели на конвейер. По этим статьям идем хорошо. Что касается заминки с шорными изделиями, то вина не наша. Вопрос упирается в удила, колечки и пряжки». А ведь металла для этой фурнитуры требуется пустяк. И наряды, говорят, имеются. Но поставщики подводят… Придется в ВСНХ обратиться. Так, мол, и так, дорогие товарищи!
— Все это так, Яков Федорович, — сказал лектор, вылезая из саней. — Ну, а сам колхоз-то может что-нибудь делать?
— Вот те раз! Я же давно толкую о том. Дай мне двух-трех сподручных парней да поставь учет труда, как следует быть, и сбруйная заполнится хомутами, седелками…
…На утро следующего дня Яков Федорович заложил в сани согласно расписанию кобылицу Машку и предупредил лектора:
— Усаживайтесь покрепче, а то рванет — не удержишься! Стосковалась по упряжке, сердешная!
Н. Воробьев
Лесная быль
Собиралась гроза…
Душно и мрачно было ночью в глухом лесу. Густо пахло грибами и прелыми листьями. Где-то в чащобе надрывно ухал филин.
Но вот забрезжил рассвет. Тучи рассеялись, с гор повеяло прохладой, и лес встрепенулся, заговорил с ветром шумно и многоголосо. Лесные великаны покачивали вершинами и на разные лады толковали о событиях минувшей ночи.
— Слышала новость, соседка? — обратилась стройная красавица ель к кудлатой вековой сосне. — Говорят, в лесу дровосеки объявились. Скоро щепки, щепки полетят.
— Поживем — увидим, — уклончиво ответила старуха и заскрипела на ветру.
Жидкие осины, стоявшие купой у овражка, подслушали, о чем рассказывала елка, и зашептались, понесли весть по всему лесу: «Щепки, щепки, щепки полетят».
— Кш, ветреные! — крякнул дуб и сурово погрозил им корявой веткой. — Чего зря листьями треплете?! Хотите правду ведать, так слушайте!
Деревья приутихли, угомонились. Кому больше знать, как не ему, патриарху леса! Лет триста, поди, прожил он на белом свете, а может, и все пятьсот — кто считал?! А тут еще контора леспромхоза приютилась под его сенью. Старик все видит, чем занимаются люди в том заведении.
— Так вот, — начал дуб неторопливо. — Видал кто-либо из вас ночью огоньки в конторе? А?.. Видали, говорите? Это Кудряшов светил, до зари сочинял сводку. Уж он вертел ее и так и этак. Проставит цифру, полюбуется, а потом берет резинку, стирает и ставит новую, побольше.
— Какой такой Кудряшов? — зашумели сосны.
— Как, то есть, какой?! — удивился дуб-рассказчик. — Кудряшов Дмитрий Степанович, директор Машинского леспромхоза… Не перебивайте, слушайте дальше. Смастерил Кудряшов липу, обвязал бечевкой и отправил с нарочным в область.
— Бедная тетя липа! — пролепетала молоденькая белокурая березка. — Жалко ее…
Дуб недовольно шевельнул листвой:
— Глупышка, встреваешь в разговор старших, а того не разумеешь, что не о липе-древе идет речь. Грамота такая есть… Которая… Ну, как бы вам сказать? Вот ты стоишь тут и лепечешь, и я стою, и сосны вон скрипят, и осинки с елками живут-поживают в свое удовольствие, а в грамоте мы уже дровами значимся. Короче говоря, написано пером, но не нарублено топором.
— Плохой дядя Кудряшов, обманывает, — заключила березка.
— Тс-с! — предупредил дуб. — Нельзя так говорить о взрослых. Услышит Дмитрий Степанович, обидится.