Но самый глубокий шок мы испытали, обратив взгляд на лежавшего рядом с ним фиджийца. Первым посмотрел на него полицейский, и крик ужаса, вырвавшийся у него, вновь переполошил всех живших по соседству с музеем. Уже по смертельной бледности и искаженным чертам его темнокожего лица, по окостеневшим рукам — одна из которых все еще держала электрический фонарик — мы должны были понять, что с ним случилось нечто чудовищно-непостижимое; и все же ни один из нас не был еще готов к тому, что открыло нерешительное прикосновение к его телу полицейского офицера. Даже теперь я способен помыслить об этом, лишь заново испытав приступ отвращения и страха. Короче говоря, несчастный правонарушитель, менее часа назад еще живой и сильный меланезиец, отважившийся взглянуть в лицо неведомым силам зла, обратился теперь в жестко застывшую, пепельно-серую мумию из камня и кожи, по всем признакам подобную скрючившемуся, перенесшему бесчисленные века мертвому созданию в порушенной стеклянной витрине.
Но это было еще не самое худшее. Венцом всех наших ужасов и тем, что поистине захватило наше потрясенное внимание прежде, чем мы обратились к трупам, распростертым на полу, было состояние самой мумии. Отныне уже нельзя было назвать изменения в ней слабыми и неопределенными, ибо разительно переменилась вся поза чудовищного этого тела. Оно все осело и опало, странно утратив былую свою жесткость, окостеневшие передние конечности с когтями опустились, так что теперь они даже частично не прикрывали кожисто-каменное лицо, искривленное безумным страхом; и — о Господи, помоги нам! — жуткие выпуклые глаза мумии были широко открыты и казались неподвижно устремленными прямо на двух ночных преступников, умерших от ужаса или чего-то еще худшего.
Этот недвижно-леденящий, как у мертвой рыбы, взгляд как бы гипнотизировал и преследовал нас все время, пока мы осматривали лежавшие на полу трупы. Его воздействие на наши нервы было дьявольски странным: мы будто постоянно испытывали непонятную застылость, прокрадывающуюся по всему телу и затрудняющую простейшие движения, — застылость, которая удивительным образом исчезла, когда мы сгрудились вокруг принесенного бирманцем свитка с иероглифами, пытаясь получше разглядеть его. Всякую минуту я чувствовал, что мой взгляд помимо воли обращается к ужасным глазам мумии в стеклянной витрине, и когда, осмотрев трупы, я снова вернулся к ней, мне померещилось что-то сверхъестественное в стеклянистой оболочке глазного яблока над темными, превосходно сохранившимися зрачками. Чем пристальней я вглядывался в них, тем неотвратимей они притягивали меня к себе, и наконец, не выдержав, я спустился вниз, в контору, — преодолевая необъяснимую застылость в теле — и принес мощную, многократно увеличивающую лупу.
Прежде я весьма скептически относился к утверждениям, что будто бы в момент смерти человека или в коматозном состоянии на сетчатке глаза запечатлеваются сцены и предметы, виденные им последними; но довольно было мне заглянуть в лупу, чтобы сразу же понять, что там, в выпученных, остекленевших глазах этого чудовищного порождения веков, читается вовсе не отражение зала мумий, в котором мы находились, но некое особое изображение. Ошибки быть не могло: на сетчатке давно отжившего глаза смутно проглядывал сложный образ, и нельзя было сомневаться, что в нем представлено было то последнее, на что смотрели эти глаза при жизни — неисчислимые тысячелетия назад. Мне показалось, что изображение постепенно угасает, и я лихорадочно принялся вертеть в руках оптический аппарат, желая сменить линзу. В конце концов, должен же этот образ быть достаточно различимым — ведь при всей своей микроскопичности он оказался способным воздействовать на людей, попытавшихся использовать страшное заклятие или совершить еще какое-то злонамеренное действие, настолько сильно, чтобы испугать их буквально до смерти. Установив самую мощную линзу, я и в самом деле смог разглядеть многие прежде неразличимые детали, в то время как все остальные тесно окружили меня, утопая в потоке слов, которыми я пытался обрисовать увиденное мной.
Но ведь и было же чему поразиться! В наше время, в 1932 году, в современном городе Бостоне, человек смотрел на нечто таинственное, принадлежащее к неизвестному и бесконечно чуждому миру — миру, исчезнувшему с лица земли и изгладившемуся из нормальной человеческой памяти многие тысячелетия тому назад. Моим глазам предстало обширное помещение — огромный зал в циклопическом каменном строении, и я, казалось, смотрел на него, стоя в одном из его углов. Стены зала были испещрены резными изображениями столь ужасного характера, что даже в этом несовершенном отражении беспредельная их кощунственность и демонизм вызвали у меня дурноту. Невозможно допустить, чтобы исполнившие эту работу резчики были людьми или видели когда-либо в глаза хоть одно человеческое существо — созданные ими образы дышали неистовой, безмерной злобой. В середине зала виднелось подобие колоссального люка, распахнутого настежь как бы для того, чтобы позволить кому-то выйти наружу. Тот, кто вышел, наверняка был отчетливо виден ночным правонарушителям, когда внезапно открылись глаза мумии; но сейчас под моими линзами расплывалось лишь темное бесформенное пятно.