24 ноября, сразу после закрытия музея в пять часов пополудни, один из смотрителей обнаружил, что веки мумии приподнялись. Самую малость, так что показался только узкий серп роговицы; но само по себе явление, безусловно, представляло интерес. Срочно вызванный доктор Мур собрался изучить с помощью лупы открывшиеся участки глазных яблок, но как только он дотронулся до мумии, ее веки снова плотно сомкнулись. Попытки осторожно приподнять их пальцами не удались, а применить какие-либо инструменты доктор не решился. Узнав о случившемся по телефону, я несколько мгновений испытывал стремительно нарастающий ужас, несоразмерный такому вроде бы простому и рационально объяснимому происшествию. Тем самым я невольно уподобился суеверным простакам, полагавшим, что над музеем довлеет злой рок – порождение неведомых времен и неизмеримых пространств.
Спустя два дня филиппинец весьма подозрительного вида был схвачен при попытке спрятаться в одном из служебных помещений перед самым закрытием музея. В полицейском участке он отказался назвать свое имя, и его задержали до выяснения личности. Между тем строгий надзор за мумией, похоже, охладил пыл ее иноземных почитателей. Во всяком случае, количество таких визитеров заметно убавилось после введения нового правила: теперь мумию разрешалось осматривать только на ходу, не останавливаясь перед витриной.
Эта история достигла своей кульминации в ночь на четверг, 1 декабря. Примерно в час пополуночи всю округу разбудили доносящиеся из музея крики, полные смертельного ужаса и агонии, а телефонные звонки перепуганных соседей повлекли за собой срочное прибытие на место усиленного наряда полиции. Я и еще несколько сотрудников музея появились там почти одновременно с ними. Часть полицейских оцепила здание, а все остальные, включая музейных работников, не без опаски вошли внутрь. В коридоре первого этажа мы наткнулись на задушенного ночного сторожа – его шею стягивала веревка, сплетенная из индийской конопли. Стало быть, несмотря на все принятые меры, один или несколько злоумышленников все же пробрались в музей. Однако сейчас тут царила гробовая тишина, и мы замешкались перед винтовой лестницей в роковом крыле здания, где должны были разыграться главные события этой ночи. Слегка приободрил нас яркий свет, заливший все вокруг после включения рубильников на электрощите в коридоре; и только тогда мы осторожно двинулись вверх по лестнице, к арочному входу в зал мумий.
Я достиг момента, начиная с которого отчеты об этом деле подверглись цензурной обработке, поскольку все мы согласились, что широкую общественность не стоит информировать о некоторых вещах, способных вызвать панику глобального масштаба. Как я сказал, перед подъемом на второй этаж мы включили освещение во всем здании. И вот, в свете ламп, отражавшемся от стеклянных витрин, нам предстало зрелище, далеко выходящее за рамки человеческого понимания. Оба преступника были здесь (вероятно, они спрятались где-то в музее перед его закрытием), но им уже не грозила кара за убийство ночного сторожа. Ибо они получили свое сполна.
Один был родом из Бирмы, другой с островов Фиджи – полицейские их опознали, так как оба ранее задерживались за участие в диких и противоестественных культовых ритуалах. Теперь они были мертвы, и чем дольше мы разглядывали тела, тем яснее становилось, что смерть наступила при каких-то чудовищных, совершенно невероятных обстоятельствах. Оба лица были искажены такими безумными гримасами ужаса, каких не видывал даже самый старый и опытный из полисменов. При этом в состоянии трупов наблюдались очень существенные различия.
Бирманец лежал, скрючившись, перед самой витриной, часть стекла которой была аккуратно вырезана. В правой руке он сжимал свиток из голубоватого материала с надписью серыми иероглифами – на первый взгляд полную копию того, что хранился в музейной библиотеке вместе с цилиндрическим футляром, хотя последующая проверка выявила ряд мелких различий. На теле не было никаких следов насилия, а по виду судорожно перекошенного лица можно было заключить, что причиной смерти стал сильнейший испуг.
Но настоящий шок мы испытали при взгляде на лежавшего рядом с ним фиджийца. А когда один из полисменов до него дотронулся, пронзительный вопль второй раз за эту ночь переполошил обитателей соседних домов. Мы и ранее могли бы догадаться о чудовищном характере случившегося – достаточно было отметить безжизненно-серый цвет некогда черного лица, застывшую на нем гримасу беспредельного ужаса и словно окостеневшие руки (одна из которых все еще сжимала электрический фонарь); однако никто из нас не был готов к тому, что открылось в момент прикосновения полицейского к телу. Даже сейчас, вспоминая об этом, я заново переживаю тот же приступ страха и отвращения. Короче говоря, этот злоумышленник, менее часа назад бывший живым и здоровым меланезийцем, теперь представлял собой пепельно-серую статую из окаменело-кожистой субстанции, во всех отношениях идентичную невероятно древнему уродливому созданию за поврежденным стеклом музейной витрины.