Но это было еще не главное. Все кошмары этой ночи безусловно венчало то, что мы увидели в первую очередь, еще до распростертых на полу трупов, – а именно внешность мумии. Теперь уже никто не назвал бы произошедшие перемены незначительными, ибо поза ее изменилась радикальным образом. Тело сгорбилось и осело, утратив былую жесткость; костистые руки-клешни опустились, полностью открыв искаженное страхом лицо, а глаза – помоги нам, Господи! – выпученные глаза мумии были широко открыты и, казалось, пристально смотрели на двух чужеземцев, недавно скончавшихся от испуга, если не чего-то похуже.
Этот застывший, как у мертвой рыбы, взгляд как будто обладал гипнотической силой либо еще каким-то образом действовал на нервы, так что мы испытывали непонятную скованность, когда обследовали тела двух преступников. Каждое движение давалось с большим трудом, однако эта скованность вмиг исчезала, как только вы прикасались к свитку с иероглифами, который мы осматривали по очереди, передавая друг другу. Я то и дело, не удержавшись, косился на эти выпученные глазищи, а когда наконец занялся самой мумией, почти сразу отметил нечто особенное в ее темных, не тронутых разложением зрачках. Чем дольше я вглядывался, тем сильнее ощущал на себе их гипнотическое воздействие. В конце концов я отправился в свой кабинет на первом этаже, с усилием преодолевая все то же необъяснимое оцепенение, и принес оттуда набор увеличительных стекол, чтобы продолжить исследование с их помощью, тогда как все остальные выжидающе сгрудились вокруг.
Я всегда скептически относился к теории, согласно которой на сетчатке глаза могут запечатлеться сцены, увиденные человеком в последний момент перед смертью или впадением в кому; но сейчас, глядя сквозь лупу, я обнаружил в глазу этого монстра не отражение нашего музейного зала, как можно было бы ожидать, а нечто совсем другое. Безусловно, на сетчатке присутствовал какой-то смутный образ, и я теперь уже не сомневался, что именно он был последним, что видели эти глаза при жизни их обладателя – во времена, отделенные от нас неисчислимыми тысячелетиями. Изображение постепенно угасало, и мне пришлось вставить в оптический прибор новую линзу, сильнее предыдущей. Я исходил из предположения, что образ этот должен быть пусть и микроскопическим, но достаточно ярким и отчетливым, иначе как бы он мог до смерти напугать чужаков, побудивших мумию открыть глаза посредством заклинания или еще каких-то магических действий? Дополнительная линза позволила мне разглядеть много новых, прежде неразличимых деталей, и люди вокруг замерли, внимая моему торопливому описанию.
Ибо в наши дни, в 1932 году, житель почтенного города Бостона лицезрел нечто, принадлежащее к неизвестному и совершенно чуждому нам миру, который исчез с лица земли и из исторической памяти человечества в непостижимо давние времена. Я увидел просторный зал со стенами и сводом из каменных блоков; при этом сам я как будто находился в одном из его углов. Стены зала покрывали барельефы столь пугающего и кощунственного свойства, что мне стало дурно от одного их вида даже при нечетком, расплывающемся изображении. Не верилось, что создатели этих фигур могли принадлежать к человеческой расе; более того, они вряд ли вообще имели представление о людях, когда вырезали чудовищных тварей, теперь взиравших на меня со стен. В центре зала находился огромный люк, каменная крышка которого была сдвинута в сторону, когда некий объект поднимался сюда из помещения внизу. Полагаю, этот объект был отчетливо различим в те первые мгновения, когда глаза мумии открылись перед двумя злосчастными взломщиками, но сейчас я смог разглядеть лишь мутное бесформенное пятно.
До той поры я использовал максимальное увеличение только при осмотре правого глаза мумии. Как было бы хорошо, если бы я этим и ограничился! Однако исследовательский азарт побудил меня перенаправить мощную лупу на левый глаз в надежде, что там картина окажется более четкой. Руки мои дрожали от волнения, а пальцы плохо слушались под все тем же непонятным сковывающим воздействием, так что мне не сразу удалось сфокусироваться на объекте. Затем я понял, что в этом глазу изображение действительно сохранилось лучше. И в какой-то вспышке гибельного полураспознавания мне привиделось нечто абсолютно невообразимое, выдавливающееся из широкого отверстия посреди циклопического зала в том безумно древнем затерянном мире, – а уже в следующий миг я потерял сознание, издав дикий пронзительный вопль (которого, впрочем, нисколько не стыжусь).