Торндайк, несмотря на явно подавленное настроение, казалось, твердо вознамерился исполнить свои профессиональные обязанности наилучшим образом. Софи и все прочие обомлели от изумления при виде покойника, что лежал в гробу как живой. А виртуоз погребального дела, дабы закрепить превосходный результат своих усилий, время от времени вкалывал «клиенту» какой-то препарат. Он даже вызвал нечто вроде восхищения у местных жителей и приезжих, хотя и несколько подпортил впечатление своей хвастливой и бестактной болтовней. Подступая со шприцем к своему безмолвному подопечному, он всякий раз пускался в обычные для него дурацкие рассуждения о том, сколь великое благо иметь в своем распоряжении первоклассного гробовщика. «А что, если бы Том, – говорил он, обращаясь словно бы непосредственно к трупу, – попался в руки одному из халтурщиков, которые хоронят своих клиентов живьем?» И он без устали расписывал ужасы погребения заживо, внушая невольным слушателям страх и отвращение.
Заупокойную службу проводили в душной большой комнате, открытой впервые со времени смерти миссис Спрэг. Заунывно стонала расстроенная фисгармония, и гроб, установленный на козлах близ двери, был сплошь усыпан цветами, источавшими тошнотворно-приторный аромат. На похороны собралось рекордное количество народа со всей округи, и Софи старалась сохранять приличествующий случаю горестный вид, дабы присутствующие не остались разочарованными. Но временами она все же забывалась, и тогда на лице у нее проступали недоумение и тревога, а пристальный взгляд устремлялся то на гробовщика, охваченного нездоровым возбуждением, то на покойного брата, что лежал в гробу ну совсем как живой. Казалось, в душе у нее медленно нарастало отвращение к Торндайку, и соседи в открытую шептались, что теперь, когда Том помер, она даст Генри от ворот поворот – если сумеет, конечно, ибо от таких пройдох отделаться непросто. Но Софи – женщина не бедная и еще вполне привлекательная – наверняка вскорости найдет себе другого мужчину, который и отвадит Генри.
Когда фисгармония прохрипела вступительные такты «Далекого прекрасного острова», к ужасной какофонии присоединились заунывные голоса методистского хора, и все обратили почтительные взоры к отцу Ливитту – все, кроме полоумного Джонни Доу, который неотрывно смотрел на неподвижное тело под стеклянной крышкой гроба и бормотал что-то себе под нос.
Стивен Барбур, владелец соседней фермы, единственный из всех обратил внимание на Джонни и невольно поежился, увидев, как полудурок разговаривает с трупом и даже делает неприличные знаки пальцами, словно насмехаясь над усопшим. Бедному Джонни, вспомнил он, не раз доставалось от Тома на орехи, хотя и за дело, надо полагать. Все происходящее здорово действовало Стивену на нервы. В воздухе чувствовалось гнетущее нездоровое напряжение, причина которого оставалась непонятной. Зря, наверное, Джонни пустили в дом – и не странно ли, что Торндайк старательно избегает смотреть на труп? Время от времени гробовщик с озабоченным видом щупал свой пульс.
Преподобный Сайлас Этвуд напевным речитативом произнес поминальное слово – о разящем мече Смерти, что обрушился на маленькое семейство и пресек земные узы, связывавшие любящих брата и сестру. Несколько присутствовавших украдкой переглянулись, а Софи вдруг истерически разрыдалась. Торндайк приблизился к ней и попытался успокоить, но она невесть почему отшатнулась от него. Он двигался медленно, скованно и, похоже, остро ощущал нездоровое напряжение, разлитое в воздухе. Наконец, памятуя о своих обязанностях распорядителя, он выступил вперед и замогильным голосом объявил о начале процедуры прощания с телом.
Друзья и соседи покойного потянулись медленной вереницей мимо гроба, от которого Торндайк грубо оттащил полоумного Джонни. Казалось, Том спал мирным сном. При жизни малый был весьма недурен собой. В ходе прощания раздалось несколько неподдельных всхлипов и много притворных, хотя большинство присутствовавших довольствовались тем, что с любопытством таращились на мертвеца и принимались возбужденно перешептываться друг с другом, едва выйдя за дверь. Стив Барбур долго стоял у гроба, пристально вглядываясь в неподвижное лицо, а потом отошел, с сомнением покачивая головой. Его жена Эмили, следовавшая сразу за ним, по выходе из гостиной шепотом сказала, что Генри Торндайку лучше бы не похваляться столь неумеренно своей работой, ибо глаза у Тома открылись. В начале поминальной службы они были закрыты – она точно видела. Но спору нет, глаза у него прям как у живого, даром что после смерти прошло целых два дня.