XIII
Давно обещанный разбор дела о преступлении на Французской улице начался в конце января. В восемь часов утра явились первые зрители, среди которых было много элегантных дам. Предъявив свои входные билеты и войдя в залу заседаний, они уселись на стульях за скамьей для свидетелей. Остальная публика разместилась в специально отведенном месте.
Зал был полон, в воздухе витало волнение. На столе у судьи лежали вещественные доказательства: длинный нож и красная записная книжка, раскрытая на той странице, где ван ден Кольб написал свои последние слова.
Ровно в десять начался суд.
Среди народа распространился слух, что на атлете будут кандалы и смирительная рубашка, но оказалось, что это неправда. Председатель нашел излишними подобные меры предосторожности. Двое жандармов конвоировали обвиняемого в зал и встали по обеим сторонам от него. Пауль не обращал ни малейшего внимания на то, что происходило вокруг: он был очень удручен и старался не смотреть на публику.
Казалось, зрителей охватило разочарование: все рассчитывали на бурные сцены.
— Подсудимый, встаньте, — начал заседание председатель.
Атлет Пауль не шевельнулся.
— Жандармы, — сказал председатель, — помогите подсудимому встать.
Те подхватили атлета под руки и заставили его встать. Он удивленно посмотрел на них, но ничего не сказал. Догадавшись, наконец, чего от него требуют, он повернулся к присяжным заседателям.
— Назовите свое имя и фамилию, — потребовал председатель.
— Пауль Вильгельм, — произнес подсудимый.
— Сколько вам лет?
— Тридцать два года.
— Вы родились в Берлине?
— Нет, близ Штеттина.
— Когда вас арестовали последний раз, вы жили на Мулакштрассе?
— Да.
— Теперь вам зачитают, в чем именно вас обвиняют.
Подсудимый тяжело опустился на скамью, откинул голову назад и прикрыл глаза.
Обвинительный акт был прочтен, стали вызывать свидетелей.
Услышав имя Лины Кольвейт, атлет открыл глаза и заметно побледнел, но остался неподвижен. Свидетели заходили в зал в том порядке, в котором их вызывали. Председатель хотел продолжить допрос подсудимого и снова велел ему встать.
— К чему это? — спросил атлет.
— Чтобы отвечать на вопросы, которые я буду вам задавать.
— Это лишнее, — заметил Пауль, — я не хочу и не буду ничего говорить.
Легкое беспокойство охватило публику, но оно сразу же улеглось после нескольких слов председателя.
— Подсудимый, — продолжал тот спокойным тоном, — своим молчанием вы только повредите себе в глазах присяжных.
— Но ведь я же сознался в преступлении, что вам еще надо?
— Мы хотим услышать от вас, а не от свидетелей, как все произошло. Повторяю, вы только вредите себе своим упрямством.
— Мне ничего от вас не надо, — не повышая голоса, сказал атлет. — Скорее отведите меня на эшафот — это все, о чем я вас прошу.
Назначенный судом защитник Пауля наклонился к своему подопечному и постарался его образумить, но, к сожалению, ему это не удалось. Председатель, с нетерпением ожидавший конца этих переговоров, решил перейти к допросу свидетелей.
Первой вызвали вдову Карла ван ден Кольба.
Публика прониклась участием к этой свидетельнице. Мария рассказала о том, как вернулась в Берлин и что увидела в своей квартире. Вопреки ожиданиям, женщина ответила еще на несколько вопросов, не теряя самообладания.
По окончании допроса вдова осведомилась, нужно ли ей присутствовать в зале до конца заседания. Посовещавшись с присяжными и защитником подсудимого, председатель позволил Марии удалиться.
Вторым свидетелем был швейцар Декерт. Его показания полностью совпадали с тем, что он говорил прежде. Защитник подсудимого попросил присяжных обратить внимание на то, что, согласно уверениям свидетеля, 19-го августа никто не входил в квартиру убитого.
— Такой человек, как атлет Пауль, — прибавил адвокат, — не мог пройти незамеченным. Его исполинская фигура непременно бросилась бы в глаза, а швейцар, как он утверждает, ни на минуту не отлучался со своего поста.
Атлет Пауль, до сих пор хранивший молчание, нетерпеливо воскликнул:
— Все это чушь, ведь я уже сказал вам, что я это сделал. Заканчивайте скорее!
Председатель одернул его:
— Подсудимый, так как вы отказываетесь отвечать на вопросы, то прошу вас не делать никаких замечаний.
Адвокат постарался объяснить Паулю, что правосудию недостаточно его признания — нужны еще факты, подтверждающие его слова. Он закончил свою речь так:
— Если преступник придет с повинной, суд и тогда возьмет на себя его защиту.
Красноречие адвоката, по-видимому, мало подействовало на атлета: он только пожал плечами. За этими свидетелями явилось еще несколько человек из дома 117 на Французской улице. Все они единогласно показали, что в ночь убийства не слышали ничего особенного.
Швейцар дома на Краузенштрассе, где прежде жила Лина, заявил, что в середине августа видел ее в обществе господина, с которым она прощалась у дверей дома. Но, согласно описанию швейцара, человек этот был маленького или среднего роста, а все, кто знал ван ден Кольба, утверждали, что маленьким его никак нельзя было назвать.
Наконец настала очередь Лины. Как и следовало ожидать, она надела самое роскошное платье. Едва назвали ее имя, она, ничуть не смутившись, выступила вперед и стала кокетливо улыбаться всем вокруг.
Подсудимый сидел без движения, прикрыв глаза, и даже не повернул головы в ее сторону. Можно было подумать, что эта свидетельница ему также безразлична, как и все остальные. Но внимательный наблюдатель, умеющий читать по лицам, испугался бы того, что увидел: лоб атлета нахмурился, губы задрожали, а руки сжались в кулаки.
— Вы знаете подсудимого? — спросил председатель Лину.
— О, да, даже слишком хорошо, — сказала она.
— Пожалуйста, избавьте нас от комментариев, — строго заметил председатель. — И постарайтесь вести себя немного посерьезнее. Не забывайте, что вы находитесь в зале суда и что сами уже однажды были осуждены. Теперь расскажите все, что вам известно о том несчастном, которого вы очаровали.
Зоннен-Лина, поворачиваясь то к присяжным, то к Паулю, то к публике, повторила все то, о чем прежде рассказывала Зигу. Ее дерзкие слова, циничные выражения, бессердечность по отношению к осужденному мужу вызвали ропот среди публики, так что председатель даже был вынужден призвать присутствующих соблюдать тишину.
Только атлет не делал никаких замечаний и не шевелился. Казалось, что ему даже приятно слышать, как говорит его жена. Он будто слушал музыку. Незаметно для себя самого, вопреки своему желанию, он стал смотреть на нее. В его взгляде не было ни ненависти, ни злобы, скорее, глубокое горе и сожаление.
Ответив на все вопросы, Лина вернулась на свое место. Она мило улыбалась присяжным, адвокату и публике, не замечая, какое невыгодное впечатление произвела на всех присутствующих.
Председатель допросил еще двух свидетелей и объявил перерыв на полчаса.
Жандармы увели обвиняемого, и все разделились на отдельные группы, чтобы обменяться впечатлениями. Зоннен-Лина пробовала завязать разговор со своими соседями, но даже мужчины находили предлог отойти от нее. Она пускала в ход обворожительную улыбку, но никто не обращал на нее внимания. Одиночество уже стало ее тяготить, как вдруг она увидела своего англичанина, входившего в зал. Лина поспешила к нему и начала что-то оживленно рассказывать, отчего англичанин пришел в полный восторг.
Но председатель вернулся, шум затих, и разбирательство продолжилось. Как только подсудимого ввели в зал, он сразу взглянул на Лину и заметил стоявшего рядом с ней незнакомца. Атлет помрачнел и нахмурился.
Пока прокурор говорил речь, Пауль проявлял все большее волнение. Все, кто это заметил, приписывали его состояние страху. Но опытный наблюдатель, следивший за его взглядом, мог бы сказать, что атлет волновался по другой причине.