Используя железные шипы забора, которые расположены по верху, я подтягиваюсь и сажусь на кирпич. Когда я балансирую на остром, зазубренном металле, то тянусь к руке девушки.
Но ее там нет.
Ее единственный резкий вскрик заставляет меня вздрогнуть и потерять равновесие. Когда я переворачиваюсь, моя нога разрывается об один из шипов. Тротуар быстро приближается, и я тяжело приземляюсь на бетон по щиколотку. Слышимый хруст и вспышка ослепляющей боли в голени заставляют меня подавить крик.
Я борюсь с волнами болезненной агонии, стоя на здоровой ноге. Мои кости словно пытаются проткнуть кожу, но я сосредотачиваю все свое внимание на том, чтобы поймать девочку, когда она прыгнет.
Ее маленькая ручка просовывается в одно из отверстий примерно в шести футах от земли. Стук моего сердца отдается в ушах. Рычание собак становится громче, пока леденящий кровь визг не заглушает мир вокруг меня.
Ее рука исчезает.
Единственный удар по ту сторону забора заставляет мое сердце биться снова.
Я заглядываю в одно из отверстий, но мне быстро приходится отвернуться при виде собак, разрывающих свою добычу на части.
— Мальчик! Помоги!
Я просовываю руки в отверстия, но как только я пытаюсь взобраться, боль пронзает мою ногу и отдается в голову. Это настолько ошеломляет, что я сгибаюсь пополам, и меня тошнит на тротуар.
— Пожалуйста! Мальчик! Помоги мне!
Ужас пронзает меня. Я думал, что звуки в той комнате будут худшим, что я когда-либо слышал. Но ничто не сравнится с тем, что моя подруга умоляет меня спасти ей жизнь и я ни черта не могу с этим поделать.
— Мальчик, умоляю...
Ее последний всхлип обрывается.
Кровь стучит у меня в ушах, и я едва слышу, как моя тетя кричит собакам, чтобы они убирались восвояси. Но я уже знаю, что слишком поздно.
Животные скулят, требуя закончить работу. Садовник давится. Моя тетя Антонелла приглушает крик, чтобы никто из модных богачей Бикон-Хилл не узнал, что происходит.
Молчание девочки громче всего звучит в моей раскалывающейся голове. Мои руки дрожат, когда я касаюсь кирпича между нами. Я бы все отдал, чтобы услышать ее глупую песенку, но сквозь дыры в стене доносится только шепот садовника.
— Миссис Винчелли, она... она мертва?
Через мгновение Антонелла срывается с гневом, которого я никогда раньше от нее не слышал.
— Sì.
Да.
Мое сердце разрывается.
Нет.
Я качаю головой. Этого не может быть. Тяжелый вздох вырывается из моего горла. Не может быть, чтобы девочка рисковала своей жизнью помогая мне сбежать.
Я даже не знал ее имени.
— Оставь нас, — приказывает Антонелла.
— Но миссис Винчелли...
— Сейчас же!
Она разговаривает с садовником, но я вздрагиваю от ярости в ее голосе. Моя лодыжка подкашивается, а перед глазами все расплывается. Мне требуются все силы, чтобы ползти назад, подальше от девочки. Как бы мне не хотелось уходить, я ничем не могу помочь. И если я останусь, все это будет напрасно.
Я в оцепенении ковыляю почти две мили домой. Моя нога горит, но грудь онемела. Я даже не понимаю, что я дома, пока моя мама не начинает безудержно рыдать передо мной, рассказывая о том, как сильно она волновалась.
Мой отец недоволен, но в остальном не проявляет никаких эмоций. Я кричу во всю глотку, требуя вернуться за девочкой. Мой отец отказывается, и когда я пытаюсь уйти сам, у нас с ним начинается драка. Это быстрая схватка, которую он легко выигрывает, ударив меня по голове сбоку, от чего я падаю на колени, причиняя лодыжке боль сильнее, чем могу вынести.
Боль берет верх, и я наблюдаю за всем, что происходит со мной после этого.
Мама запихивает мне в горло две таблетки на ночь и спешит уложить в постель. Она суетится из-за окровавленной, разорванной ноги, пачкающей ее новенькие простыни, но настаивает, что я не могу поехать в больницу, пока все это не уляжется. Копы — но, что более важно, люди моего отца — не могут узнать, что Клаудио победил его в этой игре. Моему изуродованному телу придется подождать, пока его исцелят на благо семьи.
Мне было наплевать на семью и ее политику, но таблетки моей матери затуманивают все.
Звонит Клаудио. Голоса моих родителей доносятся сквозь наши тонкие стены. Они говорят все, что я никогда не хотел слышать.
Девочка мертва. Клаудио хочет перемирия. Какими бы ни были его мотивы, сейчас это не имеет значения, потому что мой отец согласен оставить все как есть. Пусть прошлое останется в прошлом. Между нашими семьями все улажено одним телефонным звонком, в то время как у меня в груди такое чувство, будто меня разрезали на неровные куски изнутри.