— Сестра, — ворчит он, все еще отказываясь смотреть на меня, когда проходит мимо.
— Отец Лукас. — Я не скрываю гнева в своем голосе.
Он останавливается на полушаге, но не поворачивается ко мне лицом.
— Сестра, ты хотела что-то обсудить? — спрашивает он с тяжелым вздохом.
— Больше похоже на... исповедь, — шиплю я.
Он хмуро смотрит на меня через плечо, и я делаю свой ход, пока он не в себе. Я бросаюсь ему на спину и держу, пока он падает на колени на каменную дорожку. Как только мы оказываемся на земле, я оказываюсь на его спине и хватаю за белый воротник. Ему удается издать половину визга, прежде чем я приставляю лезвие к его горлу, заставляя его замолчать.
— Не. Кричи.
— Что все это значит? — от его рычания из-под лезвия сочится кровь, и он быстро меняет мелодию. — Я... я имею в виду, что бы ты ни переживала, я могу... я могу помочь тебе.
— О, так же, как ты помог мне пятнадцать лет назад?
Он замирает подо мной, и его лоб в замешательстве морщится.
— Я... боюсь, я не понимаю, что ты имеешь в виду, дитя мое.
— Тогда позволь мне напомнить тебе, отец. — Я наклоняюсь ближе, чтобы он мог видеть мое лицо, а я — наблюдать за выражением его лица. — Имя Кьяра Бьянки тебе что-нибудь говорит?
Он хмурится еще сильнее.
— Н-нет. Прости...
Я усмехаюсь.
— Понятно. Чертовски понятно, что ты преследуешь меня в ночных кошмарах, но я даже не появляюсь в твоих воспоминаниях.
Я собираюсь пиздец как сильно насладиться этим убийством.
— Кошмары? А, понятно. Господь послал тебя ко мне, чтобы я тебя исцелил, конечно. Я имел дело со многими неуравновешенными людьми...
Мой нож врезается в тонкую, как бумага, кожу на его шее. Он хнычет, истекая кровью в плотно утрамбованную грязь.
— Да, я встревожена. Клаудио Винчелли убил моих родителей, использовал меня, а потом привел к тебе, чтобы ты мог промыть мне мозги и заставить думать, что все, через что он заставил меня пройти, было у меня в голове. — Все тело моей жертвы застывает от страха. — Ах, теперь ты вспоминаешь все мои «признания», отец? Я подумала, не пробудит ли твою память упоминание имени крупнейшего благотворителя Святой Екатерины.
— Ты... ты та самая маленькая девочка? Я думал, ты... О, небеса, дитя мое, я никогда не хотел соглашаться на это, но он заставил меня...
— Клаудио заставил тебя? Это было до того, как он дал церкви достаточно денег, чтобы она покрылась золотом? Или после того, как снабдил тебя первоклассными спортивными автомобилями и игрушками?
— Следи за своим языком, когда разговариваешь с человеком божьим, девочка! Я никогда не брал взяток, и все деньги, которые Клаудио давал мне, предназначались исключительно для продуктовой кладовой приюта...
— О, ради Бога. — Лезвие глубже вонзается в его шею, и он хрипло, в панике дышит. — Не вешай мне лапшу на уши: "Я сделал это ради детей". Ты сделал это ради себя. Клаудио — и Бог знает, кто еще — годами держал тебя у себя в кармане. Может, ты и одурачил всех остальных, но не меня.
— Прекрасно! Прекрасно! Ты права! Только, пожалуйста! Отпусти меня.
— Не раньше, чем ты расскажешь мне то, что мне нужно знать.
У меня есть только один вопрос, и я уже на девяносто девять процентов уверена в ответе. После моей первой неудачной попытки с водителем я была чрезмерно осторожна. Теперь я отбрасываю осторожность на ветер, действуя со священником не по порядку, поэтому я хочу быть абсолютно уверена в каждом другом шаге, который я предпринимаю с этого момента.
— Кьяра, я...
— Не называй меня так, черт возьми, — шиплю я и дергаю за его фиолетовое облачение. — Кьяра мертва.
Его взгляд останавливается на моем шраме, и он замирает.
— Это действительно ты, не так ли? Клаудио рассказал мне, что случилось с теми демоническими псами. Ты… ты хочешь отомстить. Это все? Месть — удел порочных, дитя. Ты можешь прекратить это. — Он нервно облизывает губы. — Что бы ты ни сделала во имя дьявола, признание может освободить тебя...
— Нет, отец, пришло время тебе исповедаться. — Я рывком поднимаю его и вонзаю нож ему под кадык.
Он визжит, но все заканчивается сдавленным вздохом.
— Я... я тебе ничего не скажу. Все признания делаются конфиденциально. Я не нарушу своих клятв.
— Все признания, кроме моего, верно? Ладно, поступай как знаешь. — Я медленно провожу лезвием по его шее, давая ему время передумать.