Почему сказал про шкаф - не знаю до сих пор. Так получилось.
- А куда он их забирает? - Мишанька, братишка Витька, испуганно таращил глазёнки.
Я пожал плечами:
- Понятия не имею.
- Да брешет он. Нет никакого косого-босого… - хохотнул Витёк.
- Есть. – нахмурился я.
- А вот и нету. Ты сам-то видал его?
- Видал! – соврал я.
- Ну, опиши, какой он.
Я замялся…
- Ну… Маленький. Заросший. Ходит босиком. Глаза косят.
- Ой, какой страшный! – развеселился Витёк. – Я прям дико забоялся.
Пацаны захихикали.
- Чего вы ржёте! Он правда существует.
- Ну, позови!
- Как позвать? – опешил я.
- Обыкновенно. Словами.
Пацаны выжидательно смотрели на меня, и я решился, прошептал едва слышно:
- Косый-Босый-Простоволосый, приди.
- Чё тихо так? – ухмыльнулся Витёк. – Он не услышит.
Я набрал побольше воздуха и крикнул:
- Косый-Босый-Простоволосый! Приходи к нам!
Но ничего не произошло. Выдуманный мной персонаж не явился перед нашими глазами.
- Всё враки. – разочарованно протянул Санёк.
- А ты думал… - хмыкнул Витёк. - Трепло он. Треплишко мамкино.
Деревенские пацаны для приезжих городских придумывали очень обидные прозвища. Досталось всем, кроме меня. Теперь же собравшиеся с восторгом подхватили за Витьком:
– Треплишко! Мамкина радость!..
Я смотрел на пацанов, которых считал почти что друзьями и понимал, что совсем их не знаю. Они же скакали вокруг, всё сильнее кривляясь и вопя.
- Треплишко-брехлишко! Сопля! - с довольным гиканьем вопили они.
Разговаривать мне расхотелось. И растолкав всех, я ушел в дом.
Ночью не спалось. Обидно и горько сделалось от того, что мальчишки с лёгкостью отвернулись от меня, предали все наши игры, все проказы, все разговоры по душам возле костра.
Я лежал и пытался представить Косого-Босого-Простоволосого. Раздумывал, каким он мог быть, если б существовал на самом деле... Так незаметно и заснул.
Наутро деревня возбужденно гудела – куда-то подевался Витёк. Мужики снарядили поиски. Тётка вызвалась помочь. Я тоже пошел с ней, лелея тайную надежду, что Витька не найдут.
Перед глазами так и стояла его ухмыляющаяся нахальная рожа, когда похвалялся передо мной своим главным сокровищем - солдатским ремнём с медной бляхой.
- Настоящий! С войны! От деда остался, - гундосил самодовольно. И кривлялся тут же, передразнивая мою просьбу, - пока-а-ажь. Дай подержать…
После этого я перерыл в сарайке за домом всё старое барахло, надеясь найти хоть что-то похожее.
Тётка Тома даже испугалась, подумала, потерялось что-то важное. Когда же поняла, что я ищу, лишь покачала головой:
- Ничего не осталось, сколько времени прошло. Да и не хранили специально. Отец забыть хотел…
Как я рыдал тогда! Размазывая злые слезы, кричал что-то грубое…
- Не в том ценности видишь. – тихим голосом укоряла тётка. - Не завидуй. Плохое то чувство. До добра не доведёт.
Теперь же, когда мы молча бродили по лесу в поисках Витька, она всё поглядывала на меня пытливо, с тревожным выражением на лице. Будто чувствовала, как бурлит и клокочет внутри меня радость от произошедшего.
Я перестал общаться с пацанами. Два дня не выходил на улицу. Валялся в гамаке, подвешенном меж старых яблонь, в самом конце заросшего сада.
На третий день поутру пацаны пришли сами. Вызвали условным свистом, и я выбрался к ним через окно.
Все были возбуждены и испуганы.
- Слышь. Ты про косого да босого откуда узнал?
- А что?
- Он к Мишаньке приходил.
- Кто приходил? – тупо переспросил я, не до конца понимая, что сейчас услышал.
- Да этот… Твой… Косый! – возбуждённо проговорил Санёк. – Верно, Мишань?