- Нюта! Нюта-а-а! Вернись! – прозвала Ася, но ветер унёс её крик куда-то в сторону.
Не раздумывая, скатилась Ася с крыльца, кинулась следом. Нюта шла легко, не спеша, но Асе всё не удавалось её догнать.
Девочка уходила в сторону холмов. Её босоножки не оставляли следов на вытоптанной, иссохшей земле. Зато рядом, прямо на глазах у Аси, ясно проступали отпечатки чьих-то босых ног. Один – огромный, чёткий, будто с силой вдавленный в землю, другой – размером поменьше, послабее.
- Нюта! Нюта, подожди! – Ася звала и звала, с трудом продвигаясь вперёд. Ветер злился, набрасывался на неё, пригибал к земле. Позади что-то кричала Груша, слышались незнакомые голоса.
Холмы постепенно приближались.
- Если Нюта дойдёт до них – её не спасти! – откуда-то поняла Ася.
Собрав последние силы, она рванулась в отчаянном прыжке и, наконец, схватила девочку за подол платья!
Только невидимый колченог не отпускал Нюту, тянул вперёд, что Асю сбило с ног, поволокло следом по земле. Кричать она больше могла, лишь яростнее вцепилась в ткань, моля, чтобы та не разлезлась под пальцами.
И всё же ей удалось задержать Нюту до того, как подоспели остальные. Подбежали люди. Закричали, заговорили. Незаметно стих ветер. Запыхавшаяся Груша села рядом на землю, с трудом отцепляя сведённые судорогой Асины пальцы от платьица Нюты. Вздохнув, сказала восхищённо:
- Ну ты даёшь, подруга!!
- Ты видела? Видела его следы? – просипела Ася в ответ.
Но Груша только головой покачала - ничего не осталось на растрескавшейся твёрдой земле.
Голодно нечисти
В ноябре бабка не велит в лес ходить.
Ноябрь – время тёмное, смазанное – ни день, ни ночь. Серость-стылость повсюду. Небеса то снегом трясут, то моросью…
Деревенские всё больше по домам сидят.
А нечисти куда податься?
Кто со зверьем в спячку залёг. Кто по стылой чащобе мыкается да плачет-кричит, тоску по теплу изливает.
А кто вылезает из-под земли на свет – вот как мерзь или стыти. Теперь их время.
Голодные мерзюки. Злые. Рассядутся по веткам, затаятся и ждут – не покажется ли в лесу человек. Из-за таких и нельзя теперь в лес. Не выпустят. Съедят.
Мерзюки, они и в деревню прилетают. Не часто, но бывает. Это когда совсем оголодают.
Третьего дня одного такого на своем заборе приметил сосед, дядька Пётр. Сидел тот огромной нахохленной птицей. В серые складчатые крылья кутался да глазами поводил. Они у него огромные. Рачьи. Шустро на стебельках поворачиваются. А уж смердел как!..
И ведь не просто сидел – заговорил, обратился к дядьке!
Это плохой знак. Значит, голодно мерзюкам в лесу, нет добычи.
Мерзь тот попросил у дядьки собаку. Бабка говорила, что в деревне, возле жилья они сами не могут ничего взять – просят. А откажешь – запомнят! Тогда только попади в лес!
Дядьке бы схитрить, а он испугался, палку метнул в мерзюка...
Стыти - те другие. Подселенцы. Вроде бесплотных духов поначалу, но когда жертву найдут – тогда всё. Не заметишь, как подкрадутся. Втянет такого человек вместе с воздухом и начнётся…
У нас случай был в деревне по прошлому ноябрю как раз – приехали две городские, вроде как за грибами. Да только какие грибы в ту пору, так, последыши. Гнилые да червивые, а если мороз – ещё и подмороженные все. Те, правда, можно в суп кинуть – навар дадут неплохой. Мы с бабкой по зиме как выберемся за дровами – так всегда наберем немного, они потом как живые на подоконнике шевелятся. Будто ползут.
Ну вот. Значит, приехали они да у дядьки Петра остановились. Жена его, тётка Александра им про лес всё как есть рассказала. Да только кто б её слушал-то. Городские – не деревенские, ни во что не верят.
Вот и пошли. И Пётр с ними – нужно же кому-то дорогу показывать.
А к вечеру только одна вернулась – в корзинке листья прелые да гнилушки. Глаза шальные, смотрят – не видят будто.
И сразу – к печке, готовить собралась, жарить добытое. Тётка Александра её пытать – остальные где, куда подевались? А та даже не слушает, вроде робота стала. Знай своё делает – водрузила на печь сковороду и вывалила на неё весь свой лесной улов. И сразу за ложку – цап, жевать принялась. Да жадно так, быстро. Хозяйка перекрестилась и к нам. А что мы-то…