Евгений Германович Лундберг
Уже не люди
I.
Во льдах
Полярная экспедиция 18** года, как известно, окончилась грустной неудачей. Помятая, израненная льдами „Звезда“ два почти года отстрадала одиноко среди искристых ледяных степей. Отыскали ее только затем, чтобы спасти жизнь последнему из ее экипажа оставшемуся невредимым, профессору Цорну, и в последний раз приветствовать ее тремя пушечными выстрелами.
„Звезду“ сразу же затерло такими массами льда, что капитан Р. потерял надежду на возвращение. Его молчание и опасения понимал один, лишь Цорн и тоже пытался казаться беззаботным и занятым. Остальные члены экспедиции, офицеры и матросы, два молодых естествоведа, доктор и секретарь — любитель сильных ощущений, только ради них и отправившийся — надеялись на благоприятный исход. Но о доме, о возвращении туда, о планах на будущее не говорили почему-то никогда. Вообще разговоров было мало и все больше о текущих делах.
Службу все несли усердно — до педантизма, так что капитан, обыкновенно требовательный и ворчун, проклинал неуместное рвение. Оно лишало его личных столкновений. Столкновения разнообразили бы жизнь, делая дни или грустными, или злобными.
Первую зиму провели сравнительно сносно. Ждали лета. Надеялись на него. Отсчитывали оставшиеся дни. По праздникам молились все вместе, а иногда и пели. Оставалось еще много непрочитанных книг. Больных было мало. Умерло за все время только трое. Один — от воспаления легких. Второй упал за борт и расшиб себе голову об острый край льдины. Третий пропал без вести, когда его в метель послали навстречу заблудившемуся в холодном, полупрозрачном лабиринте Цорну. Да еще ослеп один — от странной глазной болезни, которою он заразился еще на берегу. Съестных припасов было много. Повар даже разнообразил, ко всеобщему удовольствию, стол. И время обеда было самым важным временем дня, ожидаемым с нетерпением.
В первые недели плавания члены экспедиции знакомились между собою. Иные подружились. Были темы, животрепещущие, казалось — неисчерпаемые. Но после трехмесячного стояния на якоре все связи распались, и отношения стали холодно-вежливыми — не считая мгновенных вспышек откровенности и задушевности, за которых потом бывало стыдно и досадно.
Наступило лето — день. Померкли солнца и круги северных сияний. Черно-синяя тьма просветлела безрадостно. Мерцающие отражения звезд на льдах потускнели. Однажды выдвинулось краем и взошло солнце, медленное, тяжелое, огромное. Кроваво-красные, дробящиеся лучи залили льдистую цепь мертвых холмов, сгустили тени крутых ущелий. Потеплело.
На юге расчистилось большое пространство неподвижной воды; но „Звезда“ была попрежнему охвачена стальным, синеватым кольцом. Издали доносились то глухие, то радостно-дикие взрывы рвущихся льдов. Их горы пришли в движение. Люди ждали.
Через три недели распалось кольцо с грохотом и блеском. Исследовали новообразовавшийся проход. Он был слишком узок и мелок для судна. Запаслись пищей и питьем на три дня и выехали на лодках в большое озеро, свободное от льда, надеясь найти из него выход в чистое море. Но в конце второго дня возвратились „домой“, так как и второй водоем был крепко замкнут изломанными, звонкими цепями. На „Звезде“ воцарилось уныние. Прекратились молитвы и песни. Люди тосковали и старались не отчаиваться.
Больше всего страданий приносило давно жданное солнце. Оно никогда не заходило, никогда не отвращалось от льдов. Медно-красный цвет его раздражал и мучил. Блеск льдистых хребтов и зернистого снега был невыносим. Матросы потребовали удвоенных порций вина. Никто не мог спать „по ночам“, еще более зловещим, чем дни. Усталые, бледные люди бродили как тени. Что-то звериное, до поры сдержанное, но неумолимое сквозило в их лицах и движениях. Офицеры и молодые ученые надолго запирались в свои комнатки и отказывались от пищи, закрывая ставни, спуская занавески круглых, как глаза, окон. В столовой сходились только капитан, Цорн и секретарь. Капитан молчал. Цорн рассказывал, точно упражнялся в красноречии, о своих исследованиях над строением лучистых льдов и свойствами полярной воды. Секретарь обнаруживал прожорство и чревоугодие. И выражение мышиной жадности, слитое с выражением мышиного же страха, делало лицо его нечистым и отталкивающим.
Каждый день, ради разнообразия и со смутной надеждой на успех, отправлялись на разведки. Приставали к какому-нибудь удобному плоскому выступу „берега“. Осторожно скользя, выбивали ломами ступени и гуськом всходили на вершину, с замирающими сердцами оглядывали горизонт. Иногда находили в том или другом месте удобное для взрыва, тонкое место в стене. Хватались за бинокли и осматривали пределы нового, следующего озера, есть ли из него выход. От блеска и тысячи сияний разглядеть бывало трудно. Не раз ошибались. Казалось, что нет препятствий. Все неожиданно слабели и духом, и телом от боязливой, недоверчивой радости. Возвращались на судно. Брали патроны и взрывали намеченное место стены. Долго плыли вперед, но в конце концов возвращались разочарованные, ненавидя толпу, на судне, у борта ждавшую их и жадно читавшую по лицам. Когда же они всходили на палубу — ни одна живая душа не встречала их: все уходили в свои норы. Прятались с головою в одеяла и подушки коек. Злобно косились на соседа за каждый его вздох, каждое движение.