К концу лета дела экспедиции были все в том же положении. Люди дичали все больше, запертые в красноватой мгле, перед лицом кровавого бессменного солнца. Запасы подходили к концу. Было много больных; ослабели — все. Обносилось платье и висело лохмотьями. Знавшие ремесла и коротавшие за ними время — оставили их. Все чуяли приближение ночи.
Наступила ночь — зима. Злорадно играли сияния в глубоком черном небе. Синели льды, мерцая и слабо звеня под метелями. И метели были редки, бесснежны; гнали лишь мелкие осколки игл и мерзлые брызги застывшей воды. Умерло пять матросов и офицер. Их похоронили на берегу и поставили деревянный крест. Но ветром его снесло, и он соскользнул по гладкому откосу. Капитан поседел. Цорн высох, как скелет, казался высоким и перестал заниматься наукой. Он следил за омертвением товарищей и вел лаконический суровый дневник.
Буйная толпа матросов завладела кладовой и уничтожила весь ром и коньяк. Много консервов было по ошибке разбито и попорчено. Один бочонок старого вина прислали капитану с лаконическою надписью: „для больных“. Он бесстрашно вышел к непокорным, пристально, презрительно оглядел их и, не говоря ни слова, бледный, ушел к себе. Все слышали, как он произнес: „Начало конца“. И недоумевали.
К новому году жили впроголодь. Ждали цинги. Все заботы тратятся на сбережение пищи. Старые сапоги предусмотрительно прячутся в кладовую. Печи топят столами и полками цорновской библиотеки. Все молчат. Все молчат.
Провели один безумно-веселый день. Перепились, вооружились палками и с хохотом и прыжками били картины, часы, тарелки, барометры, стулья кают-кампании. Точно по приказу, вдруг остановились. Кровь прилила к изможденным щекам. Потупились и разошлись. На следующий день температура взаимного озлобления поднялась значительно и минутами казалась угрожающей.
Затеряли „вечный“ календарь. Большинство, кроме капитана, Цорна и одного матроса, ведущего дневник из одних дат, стали забывать и путать числа месяцев, дни недель. Сначала это испугало членов экспедиции, но скоро, как и все, стало безразличным.
Цорн заметил, что разучился плавно и связно говорить. Он не может себе этого простить и по часам упражняется в говорении, запершись в своей каюте. Капитан, живущий рядом, не в силах переносить, глухого из-за стены, голоса декламирующего профессора. Он со слезами на глазах просил Цорна перестать. Тот отказался с необычною для него строптивостью.
Капитан застрелился, после трехдневного отшельничества в каюте.
Через день его примеру последовал один из двух молодых ученых. Матрос, хоронивший капитана, сошел с ума. Его пришлось отравить морфием, так как стуки и вопли помешанного угнетающе действовали на всю команду. Отравил его доктор, сам страстный морфинист. Цорн попросил у него шприц и флакон спасительного средства, но доктор отвернулся и ушел. У него самого осталось немного.
Никто не знает, живы ли остальные. Пищи очень немного. Ее сторожит Цорн с двумя матросами и сам разносит экипажу. Они караулят вооруженные и почти не спят, больше ради себя, чем ради всех.
Младший офицер поссорился с денщиком. Последний избит до полусмерти. Команда готова возмутиться против старших членов экспедиции.
Младший офицер предательски убил выздоравливающего денщика. Никто не высказал ни слова осуждения. Ни одной осуждающей мысли не осталось на всем судне.
От всей команды — в живых пятнадцать матросов; кроме них, Цорн, секретарь и офицер-убийца.
Цорн, войдя в кают-кампанию, застал секретаря перед зеркалом в странном положении. Никто не подозревал, что он предан позорному пороку. Да он и стал таким только в тот день. Цорн целые дни следит за ним, как бы он не удавился от стыда. Но только через неделю заметил, что стыда нет ни тени. Цорн стал ласков с ним, но коварно, по-кошачьи. И убеждает не жить после такого падения. Секретарь весел и шутит. Профессор в отчаянии и стал даже слабеть от душевного потрясения.