Случилась небывалая по силе буря — очевидно, предвесенняя. Все шлюпки разбиты. Но обстоятельство это не произвело ни на кого ни малейшего впечатления.
Через месяц после достопамятной бури солнце взошло. Потеплело. Рухнули льды и море свободно. Борт „Звезды“ пробит, но, к счастью, высоко от воды. Равнодушие, немое и отвратительное, владеет толпою полумертвых людей.
Есть нечего. Ни крошки.
Не стало сил терпеть. После долгого уединения звероподобные, обросшие волосами люди, все столкнулись на палубе, шатаясь от голода, слабости и кровавой яркости солнца. Неожиданно заговорили — бурно и дико, но многословно, употребляя слова не в настоящем их смысле и размахивая руками. Цорн неузнаваем. Прям, строг, почти величественен. Он заговорил глухим, подземным голосом, и все странно, по-человечьи, поняли его силу и подчинились ему. Он сказал, что оставшимся в живых девяти членам экспедиции следует выйти на ледяное поле, что расстилается на север от „Звезды“. Оно все же ближе к цели, чем „Звезда“. По команде всем должно разбежаться в противоположные стороны, не оглядываясь, не останавливаясь. И умереть всем равною и почти приятною смертью — замерзнуть. Холод сохранит высохшие тела великих подвижников науки, и „Звезда“ будет их надгробным памятником. Будущие исследователи...
Все согласились с речью ученого. Соединенными, трогательно-дружными усилиями спустили на воду связанный из уцелевших столов плот. Стали на него и подплыли к берегу. Угрюмо вступили и взглянули друг на друга.
Жажда жизни обуяла их. „Завтра может прийти спасение! Так бывало не раз. Кинем жребий... о пище“. Молчание.
— Да, о пище. На кого падет жребий, тот спасет своим телом остальных. Когда же людей останется двое — они решат вопрос единоборством. Последний же должен поднять флаг — и умереть. Им казалось все это великим и прекрасным. Но пока они колебались, будя в себе зверя, упрашивая его быть беспощадным, Цорн снова завладел остатками их человечности. По его слову все стали в кружок, повернулись лицами наружу, каждый в свою сторону, вздрагивая противною дрожью от жажды сытости, жизни и мяса. Профессор скомандовал: — бежать! — и все ринулись, спотыкаясь, простирая руки, холодея. Каждый чуял за спиною восемь отчаявшихся зверей. Восемь врагов могло гнаться за каждым, восемь пар глаз с вожделением глядеть на него, восемь пар рук протягиваться за ним. И они остановились, задыхаясь, в ужасе глянули назад — все девять в лицо друг другу.
Один поскользнулся и упал. Упал на лицо, бессильно, жалко. Он был слабее других. Его слабость их дразнила и влекла. Он был противен ею и привлекателен, ужасен и сладок.
Восемь пар глаз взглянуло на него с вожделением, восемь пар рук протянулись за ним. Восемь врагов накинулось на упавшего. Пир затянулся надолго Они разгорячились, скинули одежды. Насытились, ослабели, уснули. И мороз сковал их своими цепями. Лишь профессор Цорн, овладевший собою, не отдался его власти и, голодный, угасающий, плыл к „Звезде“ поднять флаг победы на мачте... Вдали виднелись огни — не звезды, не сияние...
II.
Лес виноват
Нас было трое. Неизвестный, лес и я. Но в том, что случилось, был виноват лишь он, второй, — лес.
Еще бы! Неизвестного я видал: у него такое простое, доброе, тихое лицо. Зачем ему меня обижать? Что я ему сделал? А я — я, право, не злее его. Ведь я люблю людей. Всех. За то, что они такие же странники, как и я — за то, что они маленькие, слабые и добрые... конечно, до тех пор, пока угрюмый лес не нашепчет им мрачных своих гимнов.
Когда я вошел в лес — уже смерклось. Широкая, прибитая недавним дождем, дорога вилась легкими изгибами впереди, то и дело взбегая на пригорки.
Люблю я их, эти чуть заметные подъемы и спуски! Им дана чудная власть надо мною. И когда взгляну на эту уходящую полосу земляных сдвигов и волн, подымающих и сжимающих дорогу, на душе у меня начинают возню все веселые, шаловливые мысли, как танцующие комары тихим весенним вечером.
Мне приходит в голову, что я не бедный, странствующий музыкант со скрипучей скрипицей, бесшабашный гуляка и шут деревенских свадеб и пожинок. Куда! Седые, длинные волосы вьются вкруг высокого, морщинистого лба. Желтая борода спустилась на грудь. Посох в руке. Я — жид, до скончания веков бродящий по миру, томимый ненасытною жаждой неведомого достижения. Я не тот Вечный Жид, что прогнал бедного Христа, изнемогавшего под бременем мира. Нет. Зачем? Я не хочу быть таким. Я иной старик, Агасфер, отказавший в приюте всему, всему, кроме своей мечты.