— Иди домой, Надя, — сказал водяной как-будто с толикой теплоты и заботы. — Ты молодец. Ты мне понравилась, поэтому я сделаю тебе подарок: ты можешь приходить сюда когда угодно и быть уверенной, что находишься в безопасности.
Водяной исчез. Надя еще некоторое время стояла на берегу и моргала, как рыба. Пока она разговаривала с водяным, она была спокойна. Словно все так и должно быть. Но стоило мужчине уйти обратно под воду, как к Наде пришло осознание: она только что разговаривала с незнакомцем, который буквально вышел сухим из воды, а затем утопила свой кулон, а он выплыл обратно. Фантастика!
Надя поспешила домой, чтобы рассказать отцу всю эту историю. Однако он восторга дочери не разделил. Он счел её рассказ попыткой успокоить его. А когда дочь начала настаивать на реальности случившегося, Виктор Николаевич взбесился и обеспокоился психическим состоянием девочки. Просьбы Нади сходить к водяному и попросить о помощи с мельницей художник не воспринял всерьез ни в тот день, ни в последующие. Каждый вечер дочь умоляла отца сходить на озеро к водяному, но тот был непреклонен.
— Не пудри мои усталые мозги своим антинаучным бредом! — взбешенно говорил он. — Тебе давно уже пора выкинуть все сказки из головы.
И ведь это был тот самый папа, который подыгрывал маленькой Наде, когда та боялась монстра в шкафу и просила посветить туда фонариком…
Состояние отца с каждым днем только ухудшалось. Безденежье и осознание собственной беспомощности кромсали душу и тело художника: морщина на его лбу сначала стала еще глубже, а потом и размножилась, под глазами появились мешки. Надя поддерживала отца как могла, но тот начал все чаще на неё срываться. Вскоре в их доме появились бутылки с дурно пахнущим алкоголем. Надя нередко, приходя со школы, обнаруживала отца с граненым стаканом в руках. В такие моменты все, что оставалось, девушке это обнять отца за плечи и, ласкова шепча всякий бред на ухо, увести его в спальню. Иногда все проходило легко и отец, шатаясь и спотыкаясь о вещи на полу, покорно шел за Надей и плакал. Но иногда Виктор Николаевич напивался до таких состояний, что вырывался из рук Нади и начинал крушить все вокруг. На пол летели кружки, тарелки, плетеная корзинка с искусственными цветами, керамические фигурки зайчиков… А Надя забивалась в угол и закрывала голову руками. Могло показаться, что она боялась поймать нечаянный удар, но нет. Надя просто не хотела видеть отца таким. Она хотела помнить его улыбчивым художником, который приносил по вечерам маме полевые цветы и катал Надю на плечах, а не отчаявшимся алкоголиком, выплескивающем свою злобу на безмолвную мебель.
Когда отец все таки успокаивался и шел спать, Надя убиралась на кухне и убегала из дома. Зачастую в школьной форме и голодная, девушка мчалась по пыльным тротуарам между высоких домов и полупустых магазинов. Она лавировала в толпе безразличных людей, огибала шумные машины… И в конце концов сворачивала в высокую траву.
Лишь стоило ей оказаться на Мельниковом озере, как по телу её разливалось тепло. Словно вокруг берега стоял невидимый забор, за которым находился совершенно другой мир. В нем не было сигнализаций, попсовых песен из магнитол, галдящих людей… На берегу Мельникова озера всегда было спокойно и уютно. Мокрая от росы трава приятно холодила кожу. Воздух пах тиной и сыростью, но этот запах оказывал релаксирующий эффект не хуже эфирных масел. Можно было бесконечно сидеть на берегу, слушать стрекотание всякой живности, смотреть на закат и рассказывать о своих проблемах спокойной воде.
— Вот бы можно было остановить время и остаться здесь навсегда, — однажды сказала Надя и упала в траву.
Кто бы мог подумать, что эта невинная фраза, брошенная в минуту отчаяния, окажется пророческой.
На последней неделе мая отец пришел домой в приподнятом настроении. На лице улыбка, в руках — авоська с продуктами. Надя давно не видела своего отца таким.
— Отец вернулся в пещеру с добычей, — шутливо произнес Виктор Николаевич и дохнул на Надю перегаром.
Та уже привыкла к новому запаху папы, поэтому криво улыбнулась в ответ и начала разбирать продукты.
— Даже не спросишь, откуда сладенькое? — сказал Виктор Николаевич и взял со стола конфету.