Картофельный «пир»
С весны до осени трудился дядя Мартын в кузнице, а зимой столярничал, исполняя заказы сельчан. Вот и санки ребятам смастерил. А еще он обещал всем четверым пацанам сделать к следующей зиме лыжи. И слово свое сдержал! Сколько верст зимами пробежала по окрестностям их бедовая компания! Они облазили все горки и низины, прокладывали лыжню по всем ближним лесам и перелескам, добирались даже до дальних полей, где попадались в россыпи заячьих и лисьих следов и волчьи следы. При виде их ребята дурачились, разыгрывали испуг, но знали: после нескольких охотничьих облав и отстрелов звери надолго утратили наглость. А в войну, рассказывали взрослые, они приходили к самой околице деревни даже днем.
Потом эти детские лыжи позврослевший Васятка убрал на чердак дома. Много лет спустя, разбирая опустевший отцовский дом, Василий нашел их в куче хлама. Рука не поднялась выбросить подарок дяди Мартына. Он перевез лыжи в свое новое жилище и спрятал в самом дальнем чулане. Пусть лежат. Иногда он берет в руки эти иссохшие, источенные временем дощечки и вспоминает свое детство, дядю Мартына, отца с матерью, старшую сестру, которых уже нет на свете. Прошлое навсегда застряло в нем – любовью, состраданием и тоской. И необходимостью вспоминать все снова и снова…
Настена на правах старого друга старалась научить его чему-то «полезному в жизни», как она говорила.
– Вась, картошку чистить умеешь?
– Нет, – честно отвечал Васятка.
– Давай учиться! – не церемонилась Настя. – Вот смотри: берешь картошку, вот так ведешь нож, потом…
Из под ее рук кожура заструилась непрерывной спиралью, охватывая картофелину сверху вниз. Минута – и очищенный клубень полетел в кастрюлю. Здорово! У Васи поначалу получалось плохо, но Настена была настойчива. В конце концов парнишка довольно сносно научился чистить картошку, а потом и жарить ее.
Нередко Настина мама оставляла Васятку ужинать с ними: «Садись-ка за стол, помощничек!» И вот, усевшись рядышком, они с Настей, будто соревнуясь, хватают из тарелки горячие картофелины, дуют на них, разламывают надвое и, присолив, с аппетитом съедают, запивая холодной водой. Такой вкусной картошки Вася нигде и никогда больше не ел! Вкуснее были разве только мамины картофельные оладьи...
Запомнилось Васе, как дядя Мартын и тетя Анюта любовно и понимающе смотрели на них, изредка довольно переглядываясь. Были, конечно, в жизни у Васятки и более счастливые моменты. Но ужин за столом у дяди Мартына среди них не забылся. Почему-то он оказался очень важным для взрослеющей души ребенка, и память все сохранила.
Когда цвела сирень...
Еще помнит Вася, как 9 мая, когда цвела сирень, фронтовики встречали День Победы. В те годы официально праздник почему-то не отмечался, он вошел во все календари позже, уже после смерти Сталина. Но неофициально люди готовились к нему.
Васятка с друзьями поутру сопровождал на другой конец деревни приодевшегося в пиджак, с медалями на груди, дядю Мартына. Он ехал на своей тележке на встречу с таким же инвалидом первой группы, слепым дядей Мишей. Тот, с неизменной повязкой на глазах, держась за руку жены, встречал гостя в воротах.
– Все еще воюешь, пехота? – радовался дядя Миша и наугад протягивал к нему руку.
– И ты, смотрю, не сдаешься, танкист, - приветствовал друга дядя Мартын, отвечая крепким рукопожатием.
Потом тетя Маша, жена дяди Миши, провожала фронтовиков к столику под цветущими яблонями. Следом появлялась бутылка водки и закуска.
– Ну, помянем друзей наших погибших! – не чокаясь, они опрокидывали по стопке. – Вечная им память и покой!
Потом пили за живых, счастливо вернувшихся с войны. Разговор за столом все более оживлялся, а Васятка с ребятами, расположившись за тыном, ждали воспоминаний. Но о самих боях они говорили неохотно, мимолетно. Наверное, тяжко было дяде Мише вспоминать, как струя кумулятивного заряда в сражении под Прохоровкой прожгла броню танка и прорвалась внутрь, навсегда ослепив его. Из всего экипажа только он и выжил, чудом выбравшись из танка через нижний люк... А дядю Мартына просто колотила нервная дрожь, когда он вспоминал плато под Дебреценом, где он потерял обе ноги во время артобстрела.
Зато много говорили они о сегодняшней жизни. А еще дядя Мартын сильно ругал какого-то Берия. «Опять зажать народ хотят, – горячился фронтовик. – Мы, калеченные войной, кровь свою и тело отдавшие за победу, мы теперь для них стали ненужными! Калеки, видишь ли, портят облик страны! Нас милиция по приказу Берия вытаскивает из поездов, с вокзалов и ночлежек. Сколько времени после войны калеки беспрепятственно просили подаяние, а народ, не скупясь, делился копейкой, особенно если видел, что горемыка–фронтовик имеет награды. А сейчас что? Нас отлавливают, как собак, и свозят в наспех открытые приюты. Нашим правителям вдруг стало стыдно, что столько покалеченных живут на улицах. Боятся, что союзники скажут: вы, мол, свой народ нисколько не жалеете, победители хреновы! И решили власти просто – калек спрятать! Которые без родных, без жилья – в приюты. С глаз долой, пусть доживают на государственном обеспечении. В гробу мы видели такую «заботу»!