— Я попросил бы! — строго сказал Ангел, прервав монотонность рассказа. — Соблюдать приличия! Чтобы мы, ангелы, животных пробовали! Для этого люди существуют!
— Интересно, — продолжал я испытывать ангельское долготерпение, — стало быть, высокоорганизованные существа пожирают существа, стоящие на более низком уровне развития. Животные пожирают растения. Люди пожирают животных. Ангелы пожирают людей. Вполне возможно, могут найтись и такие совершенные существа, которые кушают… ангелов! А вот гориллы, вроде, вегетарианцы… Никого не жрут… А умные! А акулы вовсе даже хищники… А кто там выше, кто ниже…
— Нет! — воскликнул Ангел. — Нет так! Это другой голод! Это ГО — ЛОД! Понимаешь?
— Не понимаю, — честно признался я.
— Господь любит всё сущее во всех мирах! Но любовь должна насыщаться болью. Болелюбовьболь! Не вслушивайся, нет! Это надо чувствовать! Ощущать!
— Pain — pleasure — pain, — сказал я. — Чувствую. Просто игра слов. А на каком-нибудь африканском наречии это может звучать вовсе не так гладко и складно. Там красиво зазвучало бы что-нибудь другое…
— Я говорю на одном языке с тобой, — заметил Ангел. — И хочу, чтобы ты меня понял. Или предлагаешь перейти на язык небесных сфер? На этом языке все слова звучат красиво. Например, слово «пидорас»…
— Представляю, как вы там в райских кущах развлекаетесь, — пробормотал я.
— … И ещё слово «ГОЛОД», — продолжил Ангел. — Скажи, можно ли любить существо, не испытывающее боль? Не способное её испытывать?
— Мы любим умерших… — сказал я.
— Не то, — прервал меня Ангел. — Вы любите живых, которые вас покинули. Вы любите их такими, какими они были когда-то. Когда ещё были живыми. И могли испытывать боль. Вы любите их прошлых… не тех, какие они сейчас. Не тот прах, который лежит в могилах. Господу нужны живые. Он есть любовь. Но чтобы любовь жила… она должна… пронзать вас. Пронзать… насквозь!
— А что такое любовь? — спросил я.
— Это сострадание, — ответил Ангел.
— Значит, — продолжил я, — состраданию нужно страдание, чтобы было чему сострадать? Иначе сострадание пожрёт само себя? Богу нужно взять ребёнка за ручку и прижать детскую ладошку к раскалённой сковородке? Чтобы было кому сострадать? Иначе… нет любви?
— Любовь Бога слишком огромна, — печально сказал Ангел. — Слишком огромна… Видишь ли, были времена, когда Господа не требовалось подобной… пищи. Система была самодостаточной. Мы творили миры. Мёртвые миры, состоявшие лишь из неорганической материи. Мы твёрдо верили в то, что Господь всеведущ, всемогущ, всезнающ. Что Творение полностью Им контролируется. Мы ошибались. Система слишком усложнилась, на каком-то этапе, сами того не понимая, мы прошли Порог Хаоса…
— Что?
— Энергия хаотических явлений превзошла возможности наших контролирующих систем. Был достигнут некий порог энтропийности… После которого надо было решать: или прекратить акт Творения и законсервировать систему в текущем состоянии, или продолжить… и искать новые методы контроля. И мы решили… Вернее, Он решил — нужна обратная связь. Нужно было создать мир, населённый великим множеством существ, наделённых сознанием. Бесчисленное проявление всевозможных форм сознания — от сознания насекомого до сознания человека. И наделить их душами, которые после гибели каждой из частиц этого мира возвращались бы к нам с самым подробнейшим отчётом о жизни этой частицы. И из этих отчётов как из маленьких камушков мы составляли бы мозаику, единую картину жизни созданной нами Вселенной.
— И ещё Господь захотел слиться с каждым живым существом, с каждой живою душою в единое целое, дабы была неразрывной Его связь со Вселенной. Чтобы никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не посмел встать между Ним и Его миром… Он попробовал боль созданной нами Вселенной. И случилось самое страшное, что только могло случиться! Он пристрастился к ней!
— Подсел? — спросил я. — Как на наркотик? Бог — наркоман? А если в мире когда-нибудь не станет боли? У Бога начнётся ломка?
— Ломка начнётся у вас, — ответил Ангел. — У вас будет всё… ломаться… Э, да почти пришли!
Мы и в самом деле куда-то пришли (тогда я ещё не сообразил куда именно). Дорожка, по которой мы шли, упёрлась в наполовину заваленный, покачивавшийся на весу под порывами ночного ветра, насквозь пропитанный тяжёлым запахом древесной плесени забор, грубо сколоченный из когда-то прочных, а ныне уже отсыревших и расползшихся от времени досок.
Доски те местами были выдраны из забора и на тех местах из поперечных перекладин торчали погнутые (и, должно быть, ржавые… хотя в темноте разглядеть это было совершенно невозможно), но всё ещё острые гвозди.