— Лжёшь! Это всё враньё! Ты просто хочешь поссорить нас! Это всё выдумка, очередная гнусная выдумка. Психолог хренов!
— Сергей, что вы себе позволяете! Я говорю вам правду. И злитесь вы именно потому, что чувствуете правоту моих слов. В конце концов, Лена и сама скажет вам…
— Ложь!
— Сергей, прекратите! Вы не имеете…
— Имею! Имею я тебя, мразь! И в рот и в жопу имею! Ты…
— Вон.
Она произнесла это слово медленно и спокойно. По буквам.
Даже не пощёчина — лёгкий шлепок по щеке. Брезгливо, отстранённо, словно боясь испачкаться.
И торжествующе.
Она успокоилась. Она смотрела на меня свысока. Она праздновала победу.
Я сорвался. Я окончательно пал в её глазах. И стал тем, кем она всегда хотела меня видеть — сломленным, слабым, бессильным, покинутым, брошенным, и проклинающим… Проклинающим её! Её, победительницу!
Слабым? Бессильным?
А не поторопилась ли ты, мама? Добрая мама моей супруги…
Не рано ли торжествуешь?
О, я знаю тебя. Я хорошо тебя знаю. Ты наверняка подготовилась к этому разговору. Если бы ты лгала! Если бы я сомневался, хоть немного сомневался в правдивости твоих слов!
Но я то знаю, что ты никогда не начала бы этот разговор и ничем бы не выдала себя и свои планы, если бы не была совершенно, абсолютно уверена в своей победе. А что дало тебе такую уверенность?
Кто обеспечил тебе эту уверенность?
Ты позаботилась. Ты всё подготовила. Ты обеспечила себе победу.
Сколько времени у тебя ушло на это? Месяц? Полгода? Год? Или… С самого дня свадьбы? Или даже с того дня, когда Лена впервые привела меня в этот дом и представила как своего жениха?
Но ты поторопилась. Ты всё-таки поспешила. Ты недооценила меня. Недооценила качество дерьма у меня в голове.
— Ладно… Ладно, сука…
Убить тебя? Броситься на тебя с кулаками? Разбить пару ваз?
Да, пожалуй, ты и ждёшь чего-то подобного. С каким удовольствием наберёшь ты тогда короткий номер. Номер милиции.
С каким наслаждением ты будешь смотреть на меня, сидящего на скамье подсудимых. Ты уж позаботишься, чтобы дело не ограничилось пятнадцатью сутками.
Нет. Я придумал кое-что другое. Ты уверена в моей слабости. И ты внушила это своей дочери. Ошибка, мама. Ошибка…
— Вон. Немедленно. Сию же минуту! И если я услышу… хоть ещё раз! Вас… тебя поставят на место! Уж я позабочусь!
Я беру стакан. Поднимаю его. Смотрю на свет.
Здесь воды ещё на один глоток.
Допиваю. Ставлю стакан на стол.
Поворачиваюсь. Иду к двери.
Коридор качается. Из стороны в сторону.
Я иду медленно и осторожно. Короткими шагами. Плотно прижимая ступни к полу. Я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть.
Я еду? Я всё-таки дождался трамвая?
Как же так? Здесь нет рельс. Они же оборвались…
— Эй, молодой человек! Вы к кому?
— К себе.
В холле темно. Лампы выключены, светит только одна — настольная. На столе у администратора.
Полная, темноволосая женщина лет сорока. Волосы взлохмачены, лицо распухло от сна, глаза спрятались в тонких щёлках век. Проводит пальцами по бровям. Смотрит на меня исподлобья, привычно-враждебным взглядом. И днём бы она не слишком меня жаловала, а тут ещё и ночью… Голос хриплый и недовольный.
Я разбудил её. Слишком громко хлопнул дверью. Дверь тяжёлая, словно не сколочена из разных отрезков дерева, а вытесана из одной, сплошной, толстой дубовой доски. И прочное стекло почти во всю высоту. Дверь бьёт о косяк важно и неспешно. С осознанием своей силы и важности. Но удар всегда получается громкий и резкий. Стоит отпустить пальцы — и движение её к этому гулкому финальному удару остановить уже невозможно. Вся мощь инерции многократно усиливается упругой стальной пружиной, закреплённой между дверью и верхней частью дверного проёма.
Возможна, женщина даже вздрогнула от неожиданного этого удара. Или она привыкла уже к подобным звукам?
Впрочем, в любом случае я бы разбудил её.
Мне нужен ключ.
— Куда это «к себе»? Вы у нас что ли остановились?
— У вас.
— Не помню что-то…
Она поёжилась от ночного холода. От двери тянуло сквозняком.
— Ой, мужчина! Где это вы обделались то так?
— В лужу упал… Скользко было.
Не спеша, словно нехотя потянулась она за ключом. Моя грязная, в чёрно серых пятнах рубашка явно привлекла её внимание. Щёлки глаз стали стремительно расширяться и взгляд её, дотоле мутный и рассеянный, прояснился, стал резким и ясным, и недвижно сфокусировался на мне, где-то на уровне третьей пуговицы от ворота (возможно потому, что первые две были расстёгнуты).