[начало 1970–х]
«Откровенные рассказы странника». Прегрешения вольные ты может быть и сумеешь заметить, а невольные. Читая Странника при описании все новых его наслаждений ты все время ожидаешь, что вот–вот произойдет его встреча с кем‑нибудь, которая вдруг обнаружит ему, что надо оставить опьянение и вернуться к трезвости. Едва ли это написал Лесков, у которого столпник уходит в учителя; стиль совсем не его. Грешным делом, тихие экстазы странника способны напомнить stag‑films, там все держится на том, что женщина всегда безусловно согласна дать удовлетворение. После середины книги, уже к концу собственно рассказов, ты явственно видишь автора, как можешь отчетливо увидеть автора, только до противоположности другого, после чтения «Бесов» Достоевского: тут чистый, мягкий, опрятный, благообразный в движениях, в уютной тихой комнатке с цветами и занавесками, благолепного ума старец не старец, весь тоже уютный и сладостный, от рождения такой, в беседе мягкий и с замысловатостью. — Читаешь с огромным влечением, да и напал на книгу явным наитием, потому что например именно вчера утром или позавчера вечером сам упражнялся в Иисусовой молитве. Отстать от того, что в ней или вообще в молитве вся жизнь и суть и истина, тебе станет уже скоро трудно, хотя утром ты встал (может быть, после очень короткого сна) совсем опустошенный и по малодушию (допустим, потому что сразу пришлось пойти по делам) молиться не мог (хотя время всегда есть, например в дороге). Самый большой соблазн от Странника вокруг конечно его насильственной молитвы, хотя верно пожалуй и то, что добиваться сразу чистоты будет чем‑то вроде ханжества. Огромная правда этих «Рассказов» перевешивает все. И какой русский язык.
12.11.1973
Верх и низ. Снизу индивидуальное (лучше сказать однако «дивидное»), если человек должен остаться человеком. Истина здесь поэтична. Она лабиринт, если не освещена сверху. Верх абсолютен, если Бог должен остаться Богом; истина здесь догматична. Она ослепляет, если не дает себя видеть в нижнем. Низ поэтому вершина постижения верха, верх лежит в основании низа. Догматы, выражение невыразимого, с необходимостью условны: они символ, не свое собственное содержание, но условных обозначений может быть много, отсюда неустранимая множественность догматических систем (или «религий»). Поэзия как живой путь восхождения есть свое собственное содержание и потому она единственна. Так между античной и современной поэзией не усматривается той бездны, как между язычеством и христианством. Попытка жить догматом (например Иисусовой молитвой) есть подвиг, превращающий самого человека в символ догмата. Такой человек всего менее человек и не может рассматриваться христианином как человек, а лишь как святой или в меру достижения святости, которая есть приближение к ангельскому достоинству. Поэтому в монашестве меняют мирское имя, как бы отказываясь от человека в себе. Приближение к ангельству было бы отпадением от человеческого достоинства, если бы боролся и страдал не человек, который остается в святом. Поэтому в монахе и святом достоинство не святость сама по себе, а человек достигший святости. Живым путем святого является таким образом догмат, а конечной целью сохранение полной человечности. Недаром демоническая аскеза отвергается всеми истинными религиями. Так в монахе верх становится низом и основанием, а низ (человечность) верхом достижения. Без монаха и аскета догмат не оживлен, а человек не умерщвлен в смысле полноты религии. Но в смысле преодоления религии монах умерщвляет догмат и оживляет человека; так оставляется позади религия как частная. По той же причине и без мирянина догмат частной религии не умерщвлен, а человек не оживлен, ведь мирянин на каждом шагу жизни делает то, что монах достигает лишь в пределе и в цели своего подвига. Каждый мирянин по благодати монах, каждый монах по безблагодатности мирянин; заметьте, что это уравнивает их в благодати. Итак, монах сверху, но его вершина низ, мирянин снизу, но его вершина верх.