Теперь рассмотрим аллегоризм. Здесь возможны два случая. В первом миф и символ открыто объявляются пестрым ненужным хламом, надетым на немногие простые или во всяком случае выражаемые «простым» языком истины. Скажем сразу что уже это отношение более целомудренно и здраво чем отношение «символистов». В самом деле, миф объявляется здесь пустой художественной игрой, сказочной фантазией поверх трезвых истин; тем лучше, потому что по крайней мере осталась в покое вся мифологическая сфера. Она и без санкций рассудка жила и будет жить, нисколько не тревожась статусом балаганного шута. Во втором случае собственное аллегорическое толкование себе дарит сам миф. Таковы известные прозаические концовки мифов. Таков иногда и александрийский аллегоризм. Аллегореза не обязательно устраняет миф. Она может ему и сопутствовать. Когда жизнь мифа становится глубокой и молчаливой, понимание мифа может быть высказано лишь «аллегорически». И такой аллегоризм не только не мешает самодвижному развертыванию мифа, а наоборот стимулирует его. Вычленяя из мифа содержание, поддающееся между прочим и линейному выражению, аллегория лишний раз подчеркивает его нередуцируемый остаток. Такая позиция охранительна и благочестива, лишь бы не пропало сознание бездонности мифа.
29.11.1973
«Fully awake and in a deep sleep» (Упанишады). Это тот глубокий сон, о котором мечтает Платон для афинян. Он крайне редок, потому что людей тревожат сновидения, так называемая жизнь. Глубокий сон поэтому есть смерть от такой жизни. Сон есть, как ты знаешь, состояние, в котором говорит Евангелие. Смерть есть возрождение, если только во сне начинает звучать и развертываться Божие слово. Сон не только подобие смерти, но сама такая смерть. Жизнь распадается на две половины, сон и явь, отделенные друг от друга. Соединить их, чтобы они были одновременно, трудно. В бодрствовании недостает сна, во сне бодрствования. Поэтому во сне сновидения не достают до действительности, а наяву они слишком реальны. Перед совершенным мир проходит ирреальным сновидением, для которого есть лишь тварный Бог и Бог тварей. Живущий действительным сном не замечает реальности.
[начало 1970–х]
Подлунная сфера, область блазни, и не покоится в глухой и прочной земле и не достигает гармонически звучащих звезд. Здесь роятся обрывочные смыслы, и горе тому кто прилепится к ним душой, его там растерзают и погубят. Подлунная область удел тех, кто стремится к надежности земли или небесной тверди. Ни там ни тут человек не способен удержаться. Лишь напряженность между верхом и низом, тьмой и светом дает пересилить промежуточную шаткость, где мечутся сонмы духов, подхватывая с собой все что не твердо. Все, что происходит под луной, ложь и блазнь; все здесь несется куда ветер дует. Признак блазни: двое стоят рядом и один ее видит, а другой нет. Соблазниться естественно для человека, неестественно не хотеть видеть неба и земли. Из подверженного блазни человек становится тогда подвластным ей, потому что неподвластным ничему другому. Такому бессмысленно говорить об идущей между Небом и Землей игре, для него это только игра.
12.2.74, 30.8.78
В этот апрельский февраль птицы не чирикают, чирикают только поэты; они так возлюбили красоту и природу, что сами расселись по ветвям и клеткам, чтобы восполнить гармонию весны. Альтруисты. Ну как нам без них? Они бережно несут нас на своих крылышках над черными дырами. The age is out of joint. Человек навсегда потерял дарованный ему прекрасный дом, где все было полно смысла, где стены были живыми, потолок веял прохладой космоса, а пол согревали несметные богатства, где, главное, можно было опереться о человека, о дерево, о камень. Нам жалко наших иллюзий, жалко утраченного дома.
В этот февральский апрель, под этим моросящим снегом, потеряв себя, я безнадежно ждал, когда она найдет меня, и нетерпеливо звонил ей: Вы нашли? Вы нашли? Она не знала что сказать, обещала мне во всяком случае помочь и машинально искала себя где‑нибудь рядом на столе. Наши слова липли на магнитную пленку, которая разматывалась с нашей души и ложилась шуршащим ворохом где‑то, куда вход воспрещен. Провалилось все, на что мы опирались, теперь проваливались мы сами.